— На родник, — убила эту надежду Антонина.
Деревня, в которой они жили, называлась Ключевка. Название свое получила из-за многочисленных ключей, бьющих из-под земли вокруг деревни и на краю леса. К самому ближайшему роднику Антонина часто Лизу посылала. Говорила, что там вода вкуснее и лучше жажду утоляет. А Лизе казалось, что мачеха просто издевается. Даже до самого ближайшего родника идти далековато, а особенно назад возвращаться, с бидоном воды.
Лиза зашла за занавеску возле печки, скинула с себя платье в синий цветочек. Надела повседневное, серого цвета, как юбка мачехи.
— Скоро уборочная начнётся, — бубнила на лавке Антонина. — Слышишь, Лиз, отца-то нет теперь, мы вдвоём. Стёпка не в счёт, он мал ещё. Я на уборочной с утра до ночи. Значит, картошку копать тебе придётся.
— Как, картошку? Что, одной? — отдернула занавеску Лиза.
— Ну, а как ты хотела? Ты большая уже, скоро четырнадцать будет. Только копай на совесть, клубни в земле не оставляй. Я проверять буду.
Лиза поежилась, вспомнив, как в прошлом году за подобную провинность мачеха сломала тонкий ивовый прут и отхлестала им Лизу по ногам. Было очень больно, а папка, молча копавший картошку, даже не заступился. Он никогда не заступался. Считал, что это правильно, что детей нужно воспитывать. Его и самого в детстве сильно пороли.
Глава вторая.
1942 год.
С чашкой наполовину наполненной яйцами Лиза выходила из курятника. Молодой петушок, распушив перья на груди, пытался на нее наскакивать. Хорохорился, свесив на бок ярко-красный гребешок.
— Что, Петька, не хочется тебе яйца отдавать? — смеялась Лиза.
У девочки было хорошее настроение. Вчера почтальонша принесла письмо от папки. Иван писал, что все у него нормально, воюет. Спрашивал про Лизу, про Степку. Мачеха письмо вслух прочитала, два раза, потому что Степка попросил. Потом аккуратно свернула и убрала в верхний ящик комода, к остальным письмам Ивана. Только этот ящик запирался на ключик и именно в нём хранилось самое ценное — тоненькое кольцо с красным камушком, которое когда-то надел на руку Антонине Иван и его письма. Кольцо Тоня не носила, потому что была не первой, кому муж надел его на палец. Сначала его носила Настёна, поэтому Тоня кольцо недолюбливала. А вот письма мужа берегла, как зеницу ока. Иногда доставала, перечитывала. Лиза бы тоже хотела, но она не знала, где мачеха хранит ключ от ящика.
А сейчас у неё было хорошее настроение, несмотря на то, как тяжело ей стало с уходом отца на фронт. Намного тяжелее физически. Лизе пришлось много работать, но обвинять в этом мачеху было бы несправедливо. Антонина целыми днями, с утра и до поздней ночи, работала на колхозных полях. Собственное хозяйство ей пришлось переложить на плечи Лизы.
Родина требовала все больше и больше. И вот уже подростков вынудили работать за трудодни. С двенадцати лет дети обязаны были трудиться на благо Родины. Лизе недавно четырнадцать исполнилось, и она не ропщет. Лишь бы проклятая война быстрее закончилась и папка вернулся живой!
Лиза шла по темным сеням, осторожно неся яйца, и тут ее чуть не сбил с ног Матвей Григорьевич. Пожилой мужчина запыхался, он отодвинул Лизу и пронесся в избу. Он не считал нужным здороваться с девочкой и вообще обращать на нее внимание. Лиза привыкла, что для Матвея Григорьевича она пустое место. Она вошла, поставила на стол чашку с яйцами и услышала возбужденную речь.
— Говорю тебе, прячь все. Картошку, если осталась, кур запри, муку схорони. Всё заберут, всё, коммуняки проклятые! Мы с маманей твоей уже припрятали.
— Да что же это делается-то? — охнула Антонина. — Если всё изымут, как же мы жить будем?
— А когда коммуняк это волновало? Неужели на самом деле немцы наступают? У председателя сейчас партийный работник из самого города. Приказ вывезти всё. Технику, скотину, запасы колхозные уже вывозят. Сейчас по избам пойдут, помяни мое слово. Знаю я их, чай не первый раз.
— Как это, немцы наступают? А как же мы? — не выдержав, вмешалась в разговор взрослых Лиза.
Матвей Григорьевич смерил девочку тяжелым взглядом.
— Немцы-то чай тоже люди. Еще поглядим, при ком лучше будет.
— Ты что такое говоришь, батя? — вскрикнула Антонина. — У меня муж воюет с фашистами, а ты, ты!
— Ну хошь, эвакуируйся! — с внезапным безразличием Матвей Григорьевич пожал плечами. — Председатель с правления сейчас тикать будет. Ааа, ладно, моё дело предупредить.
Матвей Григорьевич ушёл так же быстро, как пришёл. Антонина растерянно глянула на Лизу, на Степку, высунувшего вихрастую голову из-за занавески на печи.
— Что делать-то? Прятать, что ли? — будто сама себе задала вопрос женщина.