— От кого прятать?!! — звонко возразила Лиза. — От советской власти? Так же нельзя!
Антонина с опаской покосилась на падчерицу.
— Ладно не будем. Не будем прятать, но уж коль придут, скажите, что нет у нас ничего. Небось обыскивать не будут.
Обыскивать не стали, да и по избам никто не пошел. Целый день по деревне сновали полуторки, уезжала техника, и даже стадо колхозное угнали. Но в дом Антонины никто не приходил. А на следующий день в деревне наступила тишина. Зловещая тишина. Люди сидели по избам и не высовывались, на работу тоже никто не вышел. Председатель эвакуировался, техника отсутствовала, коровники пустовали. Что делать и чего ждать люди не знали. Вроде бы эвакуация была многозначительной, но люди не хотели верить, что это действительно так, что немцы столь далеко продвинулись и могут войти в их родную деревню.
Не верила и Антонина, стоя у окна. Глядела на пустую улицу и не верила. К женщине тихонько подошла Лиза, встала рядом. Ей было очень страшно, и так хотелось, чтобы мачеха поговорила с ней, как со взрослой, приободрила, дала надежду.
— Немцы ведь не придут сюда, правда? — дрожащим голосом спросила девочка.
—Откуда ж я знаю,— ответила Тоня.— А ты курятник-то закрыла? Вот дурёха! Так я и знала, что за тобой всё перепроверять надо.
Антонина оттолкнула падчерицу, метнулась во двор. К страху Лизы прибавилась ещё и обида. Это горько, когда ожидаешь чего-то ужасного и не с кем поговорить. Не со Степкой же, который снует по избе с толстой палкой и повторяет:
— Пусть только сунутся! Я их всех поуб.иваю, как батя!
Немцы пришли ранним утром. Спящая деревня была разбужена тарахтением мотоциклов, гулом автомобилем и чужой гавкающей речью. Деревенские, сидевшие по домам, молились давно забытому Богу, чтобы немцы уехали, чтобы не задержались в деревне. Но, похоже, фашисты решили обосноваться в их поселении и начали они с показательной казни.
Чуть позже, к обеду, немцы каким-то образом прознали, что председатель колхоза вовсе не эвакуировался. Вместе со своей женой он спрятался в доме и решил пересидеть. На что надеялся? Что его не сдадут?
На казнь немцы решили выгнать всех деревенских. В дом Антонины ворвался молодой солдат и, вводя стволом автомата, заговорил на ломанном русском.
— Выйти! Выйти! Шнель, шнель!
Людей сгоняли на вытоптанный пятачок возле правления. Там обычно проводились колхозные собрания. С высокого крыльца правления вещали свои речи политработники из города. Сейчас на этом крыльце стояли немецкие офицеры. Двое. Один постарше, другой совсем молодой, в фуражке, кителе в штанах галифе и блестящих начищенных сапогах. Почему-то именно сапоги бросились в глаза Лизе, когда она с Антониной стояла в толпе деревенских жителей. Степка тоже был с ними. Он прижимался к длинной юбке матери и таращил испуганные глаза на деревянный прямоугольник из бревен, с привязанной к верхней перекладине верёвкой.
Стёпка не понимал, что это за приспособление, зато деревенские поняли сразу. По толпе пронёсся тягостный возглас. Они ещё не знали, для кого предназначается висе.лица, пока из-за угла правления не вывели пожилого председателя в порванной рубахе, со следами пыток на лице и со связанными за спиной руками. Два солдата, направив на председателя автоматы, подвели его к деревянной табуретке. Ударив прикладом, заставили на неё взобраться.
Председатель вел себя достойно. Стоя на табуретке, задрал подбородок, слизнул кровь с разбитых губ и плюнул в сторону офицеров, стоящих на крыльце. Потом он что-то кричал. Что-то про Родину, про партию. Стоявшая в толпе Лиза не понимала слов, она была оглушена происходящим.
Как же так! Их же много! Надо что-то делать, надо заступиться. Председатель хороший человек. Но деревенские стояли, будто оцепенев. И вдруг откуда-то, никто не понял откуда, с жутким воем прибежала жена председателя. Полная пожилая женщина с платком на голове, с выбившимися из-под него седыми волосами бежала к мужу и завывала:
— Да что же вы делаете, ироды. Отпустите его, отпустите.
Она почти добежала до мужа и уже раскинула в сторону руки, собираясь обхватить человека, с которым прожила жизнь. Солдат посмотрел на офицера, тот кивнул, и выстрел, резкий, как удар хлыста. Резкий и короткий. Один миг и у женщины подогнулись колени, она рухнула на землю с раскинутыми в сторону руками. Глаза всё ещё распахнуты, рот раскрыт в безмолвном крике, а в центре груди на светлой кофточке маленькая дырка, от которой расплывается красное пятно.
Толпа заволновалась.
— Её за что? — выкрикнул кто-то.
Солдат на пятачке стало заметно больше. Они ощетинились в сторону деревенских автоматами, и люди присмирели. Поняли сразу, что церемониться с ними не будут.