Гадать, кто же сдал председателя, долго не пришлось. Офицер приоткрыл дверь правления, коротко что-то скомандовал. Оттуда вышел отец Антонины — Матвей Григорьевич, с белой повязкой на рукаве. Настала очередь Антонины вскрикнуть.
Деревенские не были удивлены. Они еще не знали, кто такие полицаи, но уже поняли, что вышел человек согласившийся работать на немцев. От Матвея Григорьевича, желчного и злобного бывшего кулака, это можно было ожидать. Следов за ним из правления вышли еще двое мужчин с повязками на рукавах. Полицаи знали, что делать. Сразу пошли к председателю, все еще стоявшему на табуретке. Им предстояло выбить табуретку из-под его ног. Таковы условия сотрудничества с новой властью. Полицай сразу должен доказать свою верность и готовность к служению великой Германии.
«Папа, нет, не надо, не делай этого!» — застыл крик в горле Антонины, когда ее родной отец одним ударом ноги выбил табуретку из-под ног председателя. Именно он это сделал, больше всех хотел отличиться!
Антонина не закричала. Знала, что бесполезно. Прикрыв ладонью глаза Стёпки, она и сама отвернулась, чтобы не видеть агонию председателя, не видеть самодовольного выражения на лице отца, который почему-то решил, что фашисты ему ближе, чем односельчане. Решил службой на немцев вернуть себе прежнее положение. Тоне было безумно стыдно, что Матвей Григорьевич ее отец. Она отвернулась в сторону правления, вновь скользнула взглядом по офицерам на крыльце и вдруг задержалась на лице молодого.
Почему он так смотрит на Лизу? Смотрит, не отрывая взгляда. Зачем так смотреть на ребёнка? Ведь Лиза ещё ребёнок, а этот немец, хоть и фашист, он мужчина. Почему он смотрит на девочку столь алчно, впитывая в себя малейшие подробности её внешности? Так, как мужчина смотрит на желанную женщину.
Тоня перевела взгляд на падчерицу и вдруг поняла, что Лиза за последний год резко повзрослела. Ей четырнадцать, но выглядит девочка старше. Высокая, с копной распущенных волос и едва-едва наметившимися формами, девочка стояла в коротком платье, открывающем ее длинные загорелые ноги. Она была так красива!
В очередной раз Антонина скрипнула зубами от досады на красоту падчерицы. Только теперь эта досада была другой, совсем другой. Если раньше Тоня видела в Лизе внешность бывшей жены Ивана, видела, что муж, глядя на дочь, вспоминает Настёну, то теперь она злилась на эту красоту потому, что Лиза привлекает внимание. Потому, что фашист на неё так смотрит. Он не должен так смотреть, пропади он пропадом!
Всё ещё продолжая зажимать ладонью глаза сына, продолжая прижимать Стёпку к своей юбке, Антонина сдвинулась в сторону, загораживая собой Лизу. Сделала это машинально. Больше всего на свете ей хотелось выколоть бесстыжие глаза немецкого офицера, чтобы он не смел так смотреть на ребенка!
Вечером по деревне прокатился лай собак, прерываемый резкими выстрелами. Немцы пошли по домам. Это они забирали продукты у жителей. Забирали яйца, кур, мясо, если оно имелось. А то, что не забирали, регистрировали. Собаки, чувствуя враждебность, чувствуя чужаков, кидались на незваных гостей. Фашисты отстреливали животных, и не только. Была убита еще одна женщина, не пожелавшая расстаться со шматом сала, и мужчина-инвалид, не захотевший отдавать курицу.
До Тониной избы фашисты не дошли. Пока не дошли. Женщина пыталась спрятать в подпол все, что могла. Спустила туда полмешка картошки, корзину с яйцами. Подпол прямо в доме, его крышка посередине комнаты. Тоня прикрыла ее половиком, для верности перетащила стол.
Но не так она боялась за картошку, как за Лизу. Чувствовала, что офицер еще появится. Он не успокоится, попытается разыскать девочку. Слишком хищный и восхищенный у него был взгляд.
Глава третья.
Лиза была разбужена грубым тычком.
— Поднимайся, дуреха, — шипела мачеха. — Нечего разлеживаться.
Девочка привычно вскочила, на секунду забыв, что в Ключевке немцы. Думая, что пора на работу, в поля. Вспомнив, застыла возле лавки, на которой спала. Стояла, переступая босыми ногами на деревянном полу, в широкой полотняной ночной рубашке. Щурясь спросонья, смотрела на мачеху.
На улице ещё даже не рассвело, окна завешаны, а на столе возле керосиновой лампы разложены нитки, портняжные ножницы. Антонина что-то шила «ни свет ни заря».
— На, померь, — кинула она Лизе свою старую юбку.
Это ее она перешивала, резала, заужала практически вдвое, добрую половину ночи.
— Зачем? — Лиза смотрела на черную юбку, которую давно пора было пустить на тряпки. Ей было обидно. — Зачем мне эта юбка? Она длинная, в ней неудобно. У меня ведь своё платье есть.