— Забудь про платье. Оно тебе мало, стыдно в таком ходить.
Лиза не понимала, а Тоня не могла ей объяснить, язык не поворачивался. Женщина смотрела на падчерицу, утонувшую в её старой юбке, и всё равно была недовольна. Длинные ноги-то юбка прикрыла, а вот стройную фигурку, только-только начавшую наливаться женскими округлостями не спрячешь. Если только на Лизку тулуп нацепить. Эх, жалко, что на улице сентябрь, а не зима!
Стоя в старых вещах мачехи, Лиза позевала.
— Рано еще. Может, я посплю?
— Некогда спать. Фрицы скоро заявятся. Они вчера три дома до нашего не дошли. Сегодня явятся. Ты, давай, иди во дворе постереги, а я в подпол полезу. Надо пока картохи и яиц отварить. Если какой шум услышишь, беги ко мне со всех ног.
Во дворе было зябко. Лиза обхватила себя руками, чувствуя под ладонями непривычную ткань блузы мачехи. Она слышала, как Петька в курятнике провозгласил наступление утра. Перекликаясь с ним, закукарекали другие петухи в деревне, но не в всех домах. Где успели побывать фашисты петухи молчали, их там уже не было.
И все равно это была своя, родная деревня, где все близкое и знакомое. Лизе не верилось в то, что случилось накануне, в то, что засел в Ключевке жестокий враг. Про то, что случилось возле правления Лиза старалась не вспоминать. Это случилось и было очень страшно! Лица немцев, автоматы, упавшая на землю жена председателя. Но, пожалуй, страшнее всего было то, как из-под ног председателя выбил табуретку Матвей Григорьевич! Вот это вообще в голове не укладывалось.
Матвей Григорьевич ведь не чужой человек, он батя мачехи. Он жил в деревне, сидел с ними за одним столом, участвовал колхозных работах. А оказалось он враг, фашист? Разве может такое быть? А может быть и мачеха тоже?...
Почему она так странно себя ведет с тех пор, как погиб председатель? Почему так смотрит на Лизу?
Девочка тяжело вздохнула и, подумав, что мачеха уже успела слазить в подпол, вернулась в избу. Женщина не только успела прикрыть подпол половиком, она ставила чугунок с картошкой в печь.
— Сейчас сварится, Степку разбудим. Поедите, потом остатки припрячем. Немцы придут, у нас ничего нет. Слыхала, дуреха? Нет у нас ничего. И еще, когда заявятся, веди себя скромно, в глаза никому не смотри. Опусти зенки в пол и так и стой. Лучше даже голос не подавай.
— А может, не придут? — пискнула Лиза.
Как же ей хотелось на это надеяться! Жутко было даже представлять, что фашисты войдут в их избу. Лиза помнила, как бегали мурашки по спине при одном только взгляде на начищенные сапоги офицера, стоявшего на крыльце правления. Эти чужие люди с неприятной гортанной речью вселяли в девочку животный ужас. Да и люди ли они, вообще?
Где-то через час залился лаем соседский Полкан. Залился и тут же захлебнулся, после единичного выстрела. От этого выстрела вздрогнула Антонина, встретилась взглядом с испуганными глазами Лизы. Ещё раз осмотрела падчерицу. Девочка выглядела нелепо в перешитой одежде, но всё равно Тоня хмурилась. Сказала только одно слово «идут» и прильнула к окну выходящему во двор. Чувствовала за своей спиной тревожное дыхание Лизы.
И вот немцы появились. Двое солдат и офицер вошли во двор пешком. Третий подъехал к калитке на мотоцикле с люлькой. В люльку фашисты складывали свои трофеи — застреленных кур, сало и найденную у жителей картошку. В избах забиралось последнее, то, без чего жители были обречены на голод. Только Тоню, прильнувшую к окну, сейчас волновало совсем другое. С ужасом она понимала, что в калитку вошел тот самый молодой офицер, что накануне не сводил глаз с Лизы. Женщина почувствовала нутром, что не просто так он обходит дворы вместе с солдатами. Он ищет!
Один из солдат с автоматом сразу рванул к курятнику. Распахнул хлипкую дверь и начал пересчитывать кур, записывая что-то в зеленую тетрадь. Как всегда, петух, которого Лиза кликала Петькой, кинулся защищать свои владения. Взъерепенился и налетел на солдата. Тот сначала отшвырнул петуха ногой, а потом, сделав шаг, одним движением свернул петуху шею. Сразу понёс к мотоциклетной люльке.
— Петька! — подпрыгнула Лиза и дёрнулась в сторону двери.
Тоня поймала девочку за руках своей старой блузы и зашипела, со злостью зашипела:
— Какой Петька, дуреха! Стой и молчи. Помни, что я сказывала — глаза в пол.
Загрохотали в сенях чужие тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и в комнату, цокая железными набойками на каблуках, шагнули сапоги. Те самые, блестящие, начищенные, без единого пятнышка сапоги, что Лиза видела на крыльце правления. Она и сейчас, следуя указаниям мачехи и глядя в пол, увидела только их — ненавистные черные сапоги. Девочка не видела, как расплылся в мерзкой улыбке офицер, шагнувший в комнату.