Антонина до боли прикусила губу, ее лицо скривилось. Но лишь на мгновение. Когда она обернулась, выглядела, как всегда, сурово.
— Так, быстро залезли на печь. И сидите там тихо, пока меня не будет, не высовывайтесь.
— Мамка, ты куда уходишь? — захныкал перепуганный Степка.
— К деду твоему сбегаю. Я быстро.
— Не надо к Матвею Григорьевичу, — сказала Лиза. — Он... он плохой.
— Я знаю, — сурово кивнула Тоня, — но он наша единственная надежда. Буду умолять, чтобы заступился перед фрицами, чтобы оставили они нас в покое.
Глава четвертая.
Матвей Григорьевич завтракал, когда в избу вошла Антонина. Он всегда завтракал один, самый первый, так в семье было заведено. Сначала хозяин, потом остальные — дети, жена. Детей давно в доме нет, а жене и завтракать некогда. Перекусит пожилая женщина на ходу и довольна.
Мать Тони всегда была женщиной проворной, шустрой, но тихой. Уважающей хозяина, мужа. Она коротко взглянула на вошедшую дочь, но сесть за стол с отцом не предложила.
А Тоне было мерзко, она с трудом заставила перед себя перешагнуть родительский порог. И вот он, отец! Сидит, раскинувшись за столом, ест кашу на молоке, а перед ним целое застолье — варёное мясо, соленья, зелёный лучок. В эту избу немцы явно с обыском не приходили!
Антонине мерзко, будто не к родителям она пришла, а к врагам. Матвей Григорьевич уже свободу почувствовал — достал из сундука иконы, вновь соорудил в парадном углу иконостас. А на рукаве его темной рубашки белая повязка, при виде которой Тоня вздрогнула.
Не за этим она пришла, нельзя было, но женщина не выдержала.
— Что ж ты, батя, иконы-то достал? Как можешь Господу молиться после того, что вчерась сотворил? Братья-то мои воюют! А ежели фашисты об этом узнают?
Матвей Григорьевич насупился, грохнул кулаком о стол. И поняла Тоня, что не с того она начала. Да и мать её засуетилась.
— Ты, Тонька, лишнего не болтай и папаню не смей попрекать. Он знает, что делает, он все правильно делает. Ты поздно родилась, не можешь помнить, как мы настрадались от этих коммуняк...
— Ты чего приперлась, чтобы отца родного попрекнуть? — перебивая жену, рявкнул Матвей Григорьевич?
— Нет, батя, с просьбой я к тебе, — приняла смиренный вид Антонина. — Немцы сегодня приходили. Офицер их на Лизку мою «глаз положил». А она ведь дитё ещё. Помоги! Уж, коль ты на них теперь работаешь, замолви словечко. Скажи, что внучка она твоя, чтоб не трогали.
— Да какая она мне внучка?!! — заорал мужчина. — Ты тоже — «моя Лизка». Какая она, твоя? Вот всю жизнь ты дурой была! Не понимаешь своей выгоды. Приодень её, да отдай немцу. Радовалась бы, не солдаты, а сам офицер на нее «глаз положил». А это что-то да и значит. Глядишь, не отберут у тебя последнее, с голоду не сдохнешь.
Деревянными, негнущимися ногами Тоня подошла к столу, за которым сидел Матвей Григорьевич. Она заранее знала, что сделает, предвидела реакцию бати. Колени не хотели сгибаться, они предательски хрустнули, когда женщина ткнулась ими в пол. Опустилась на колени перед отцом и голову склонила так, что чуть ли не в ступню его уперлась.
— Папа, я тебя умоляю, заступись за нас. Пусть не тронут Лизу!
Матвей Григорьевич бешено завращал глазами, выпучил их на жену. Та сразу все поняла. Кинулась к дочери, оттащила, заставила подняться на ноги.
— Я тебе все сказал, — хрипло пробурчал мужчина, — не буду я за нее заступаться. А ты, дура, неправильную сторону приняла.
— А ежели это Степка был бы? Ежели его фрицы захотели уби.ть? Ты бы тогда тоже не вступился? — с отчаянием закричала Тоня. — Он-то ведь внук твой родный.
— Какой он мне внук, коль ты от Ваньки родила? Говорил же тебе, не ходить за него. За Стёпку, может, вступился бы.
Матвей Григорьевич не смотрел на дочь, и поняла она, что врёт батя. Ни за кого бы он не стал вступаться. Он враг! На что она надеялась, придя в дом к врагу?
Мама Антонины начала наседать, выставила дочь из избы.
Тоня, пошатываясь, брела по пустой деревне. Люди сидели по домам, лишь где-то всё ещё раздавались выстрелы и плакала над уби.тым Полканом молодая беременная соседка. Калитка распахнута настежь и Антонина вошла в соседский двор. Тяжело прислонилась к забору. Злость ее обуяла. Тут людей уби.вают, а эта над псом рыдает.
— Чего воешь? Собаку жалко?
— Собаку?!! — завыла беременная соседка. — Да, собаку жалко, и дитё своё жалко, — положила она руки на живот. — Я мужу обещала сына родить, а как я теперь его доношу, коль фашисты всё отобрали, до последней банки капусты? Я не хотела дать им собаку уби.вать, вот и разозлились на меня. Стукнули прикладом, — соседка оголила предплечье, показала огромный синяк. — А потом всё забрали. Что ж я есть-то теперь буду?