— У тебя ж тоже подпол в избе есть, что ж ты не припрятала?
— Я-то не припрятала? Еще как припрятала! Знают они уже о наших подполах, каблуками по избе потопали и нашли. Первым делом оттуда все выгребли.
Тоня была рада, что заглянула к соседке, ведь после того, как поняла, что на отца надеяться не приходится, думала Лизку в подполе спрятать. Теперь, получается, нужно другое место искать.
Отдавала ли себе Антонина отчёт в том, что делает? В том, как рискует? А самое главное, зачем? Из-за обещания Ивану сберечь детей? Иван воюет, он должен понять, что бывают ситуации, когда сделать ничего невозможно.
Тоня считала, что никогда Лизу не любила. Да что там говорить, она и сейчас так считает! Почему же внутри все так противится мысли отдать её фашистам? Тоня даже представить не может, что сотворит с ребёнком этот жестокий немец! Да и один ли?
А Лиза ребёнок! И уже не важно, что она ребёнок ненавистный Настёны. Всё не важно! Лиза — семья. Она своя, выросла на глазах Тони, она такая же, как Стёпка.
— Не отдам, не отдам! — шептала Антонина, входя в свою избу.
Первое, что увидела, — огромные глаза падчерицы, глядящие испуганно и вопрошающе.
Отвела взгляд Тоня и стало всё понятно. Не на кого надеяться, не поможет Матвей Григорьевич!
День длился бесконечно. Это было очень непривычно, ничего не делать. Тоня привыкла работать с утра и до поздней ночи. Она всю жизнь работала — то в поле, то со скотиной. Труд отвлекает от дурных мыслей, а сейчас отвлечься нечем. Женщина сходила с ума и ближе к вечеру начала давать Лизе наставления:
— Иди и спрячься за курятником, под смородиной. Сиди там до поздней ночи. Глядишь, пронесёт, и фашист не явится. Ну, а ежели придёт, не высовывайся. Что бы ни случилось, не высовывайся. Начнут искать — перебегай. Они за курятник, ты за амбар. Потом опять под куст. Скоро стемнеет, тебя не заметят. Будем надеяться, что забудет он о тебе.
Антонина накинула на падчерицу ватную фуфайку и проводила на улицу. Степку же затолкала на печь, задернула за навеску. Потом начала креститься. Креститься, глядя в пустой угол. Иконостаса в этой избе не было отродясь, но Тоня молилась прикрывая глаза и видя лики святых.
Она так надеялась....
Но надеяться было глупо. Офицер про Лизу не забыл, и темнотой его было не испугать. Он пришел один, с мощным фонарем. Пришел пьяным. Тоня не запиралась, знала, что бесполезно. Поэтому оберфельдфебель Шварц сразу ввалился в комнату, поставил на пол фонарь, осветив комнату до этого освещаемую лишь желтым светом керосиновой лампы.
Тоня сидела на лавке, сложив натруженные ладони на коленях. Сидела с прямой спиной, напряженная как струна.
— Фройляйн Лиза. Лиза! — Шварц пытался пьяно улыбаться, а его маленькие злые глазки уже ощупывали избу.
— Не знаю, — развела руками Антонина. — Сбежала, сбежала проклятая из дома. Мож в лес сиганула, кто же теперь разберет.
Антонина думала, что немец начнет искать, осмотрит избу, заглянет в подпол. Но Шварц не хотел себя утруждать. Он перестал улыбаться, и в свете стоящего на полу фонаря его лицо с опущенными углами губ стало трагикомичным. Крючковатый нос отбросил тень, когда он оторвал занавеску с печи, и стащил оттуда взвизгнувшего Стёпку. Мальчик пытался укусить фашиста за руку, и немец его ударил.
— Не тронь ребёнка, — дёрнулась с лавки Антонина.
— Стоять, — заорал Шварц, приставляя дуло пистолета к голове мальчика — Стоять!
Антонина замерла. Как завороженная она смотрела на Степку, на оружие и на палец на курке, слегка подрагивающий от злости или от нетрезвого состояния фашиста.
— Лиза, быстро, шнель. Считать до три. Один, — сказал немец.
И вся жизнь пронеслась перед глазами Антонины. Вот она рожает Степку. Он такой маленький, писклявый. Делает первые шажки... падает, плачет. Подрастает... волосы его светлеют... становится похожим на Ивана. А вот Лиза, совсем ещё малышка. Красивая малышка.... Тоня её не любит. Но Лиза тут совсем ни при чём. Она тоже растёт, работает наравне со взрослыми. Никогда не ропщет... нянчит Стёпку... лепит подорожники к разбитым коленям братишки. Она хороший ребёнок. Тоже ребёнок, как и Стёпка!
Как можно сделать между ними выбор?
Тоня вдруг понимает, что если фашист выстрелит в Стёпку, она кинется на него. Пусть уби.вает её тоже. Знает она и то, что стоит ей выйти во двор и крикнуть Лизу, девочка выйдет. А ещё Тоня знает, что она никогда этого не сделает!
— Два! — говорит фашист, и тут же раздаётся щелчок. Немец снимает оружие с предохранителя.
— Нет! — истошный крик от двери. — Не надо, я тут!