Пролог
«Терпи, дитя» – поёт мне ветер, нежными поглаживаниями остужая горящую кожу.
Крик застыл в горле, свернувшись тугим комочком. Ладони прилипли к влажному столбу, а колени рыдали кровавыми слезами, оросив мелкий щебень.
— Девять… — вымолвил дрожащий голос, будто бы мне не принадлежавший.
Свист рассек воздух, и, щёлкнув, прожёг новую рану.
Пальцы до боли стискивают дерево, будто надеясь передать ему хоть малую часть ужасной судьбы. Я терплю, пока утихнет жар, и ветер вновь обласкает свежую кровь.
— Десять, — выдавливаю наконец, но не смею расслабляться, пока не позволят.
Бич вновь свистит и отвешивает мне новую порцию страданий.
— Одиннадцать, — на выдохе выпалила я, стиснув зубы, пока мысли метались в поиске ошибки. — Вы очень добры, я усвоила урок, — громко говорю, запинаясь и проглатывая слёзы.
Отец хмыкнул.
Я поворачиваюсь к нему лицом, не вставая с колен. Складываю руки и кланяюсь.
— Спасибо за ваше воспитание. Благодаря нему я стану достойным человеком. Приучусь к труду, скромности и праведности. Простите меня за вашу злобу. Позвольте услужить? — с трудом вымолвила я выученные строки.
— Позволяю, — я вздрогнула, когда отец протянул хлыст.
Принимаю плеть на вытянутых руках. Сквозь ломоту затекших и окровавленых колен, поднимаюсь и целую бич.
— Благодарю, учитель, за ценные знания.
Вновь кланяюсь, и ступаю к корыту в полусогнутом состоянии. В теле поселились жаркие шипы, пронзающие каждую мышцу пламенем самой глотки.
Тщательно протираю кнут сначала влажной, а после сухой тряпицей. Смазываю льняным маслом кожаную оплётку, и вывешиваю на крючок возле двери.
— Позвольте, месье, утешить вас? — беру в руки кувшин, наполненный домашним двухлетним вином.
Отец выставляет чашу. Тонкая золотистая струя колышется в унисон моим рукам. Плечи дрожат, стараясь не упустить ни капли.
— Сходи на рынок, — отец передал список покупок и со скрипом откинулся на стуле, втягивая носом винный аромат.
Удаляюсь в дом так быстро, насколько позволяют раны. Закрыв за собой дверь, не могу сдержать слёз. Хриплый стон вырвался из горла, но медлить было нельзя. В застоявшейся воде смываю слёзы и влажной тканью кое-как промываю свежие раны. Спина неумолимо горит, но продолжаю терпеть, моля Вседержателя о милости. Вода в бадье приобретает мутно-розовый цвет, когда с улицы слышу крик:
— Лорет, шевели задницей!
Бросаю тряпку и наспех натягиваю платье, всячески выворачиваясь, не желая беспокоить спину, сверху набрасываю тёмный плащ. Волосы заплетаю в тугую косу и собираю на затылке в пучок, скрепляя шпильками. Однако непослушные кудряшки не желают покорно лежать и выбиваются из причёски, спадая на лицо.
Подхожу к столику, где теснятся десятки флаконов, и гляжусь в мутное зеркало. После умывания краснота от слёз проходит быстро, но не обида. Вдохнула полной грудью, а на выдохе тихонько прошептала:
— Ш-ш, успокойся, возьми себя в руки, — желание бросить всё и разреветься не пошло на убыль. Тогда я ущипнула себя за предплечье да так, что на кожа покраснела. — Соберись, тряпка!
Я знаю, что по четвергам должна заказать рыбы, свечей и сухофруктов, но на всякий случай заглядываю в список, дабы убедиться. Благо, новых строк не появилось, и я покидаю дом, натягивая фальшивую улыбку.
По пути мне встречаются отцовские клиенты, и я расхваливаю предстоящие ночные игры, приглашая посетить их. И все как один радостно соглашаются. Но стоит окончить мне вежливую беседу, как наигранная улыбка сменяется оскалом и язвительным «Да, конечно!»
Когда улочка перетекает в торговую площадь, заворачиваю в лавку «Персиковые цветы». Прилавки устланы спелыми фруктами и ягодами. За ними стоят корзины с гранатами, инжирами, сливами. Желудок скрутило от сладких ароматов, и худо-бедный завтрак встаёт комом в горле.
— Приветствую, месье Жуан. Хочу сделать заказ на курагу, финики, изюм, а также сушеные абрикосы и инжир по двадцать фунтов каждого.
— Мадам Лорет, вы и сами уже расцвели, точно налившийся персик, — отвешивает месье комплимент, который предпочитаю не замечать.
С улыбкой и интересом разглядываю товар, интересуюсь происхождением плодов и датой поставки. Торговцам льстит внимание, особенно если его проявляет красавица, а уж куда она смотрит – дело второстепенное. Но не позволяю себе лишнего. Отец этого не любит.