— Н-нет.
Он вернулся к рассмотрению каменного детёныша.
— Ягнёнок ещё не обрёл свою силу, но придёт время и он станет прекрасной овечкой, — он вложил в мою ладонь статуэтку. — И среди овец бывают лидеры.
— Зачем вы мне это говорите?
— Чистота и непорочность, Лорет. Чистота и непорочность, — он подтолкнул меня в сторону дворца.
***
Я сжалась в комочек, тщетно стараясь сохранить тепло. Хуан разгуливал между могилами, обхватив себя за плечи.
— О! — вскрик отразился глухим эхом. — Неопалимый.
— Кто? — донёсся голос Элишки.
— Неопалимый, — недовольно повторил Хуан, стряхивая пыль с именной таблички. — Мадам Снегирь про него рассказывала. Тот ещё факелок. Он единственный мог противостоять змеиному яду и убил всех мерзких тварей, но всё равно умер… от того самого яда.
— Мог противостоять, но всё равно умер… что ты несёшь? — недоумевала девчонка.
— Думаешь, моя наставница многословна? Как сказали, так и пересказываю. Что-то там этот месье намудрил с огнём и яды на него не действовали, но план дал осечку и вот он лежит в могиле. Благодаря нему Воитель добрался до Змееносца, — договорив, он скрылся за ложами усопших.
До завтра ещё далеко и я прикрыла глаза, стараясь заснуть.
***
Я вскочила, когда чья-то рука тронула лицо, и тут же замерла. Сердце заныло и остановилось. Грудь болезненно сжалась, а в горле застрял вязкий ком. Меня прошибло на холодный пот. Руки невольно задрожали.
Ты…
Отец сидел возле моей кровати. Бледный свет луны падал на его осунувшееся лицо, подчёркивая глубокие морщины. Он водил рукой по моим волосам, зарывался в них пальцами, болезненно сжимая пряди в кулак.
— Ты вернулась ко мне, — дыхнул он перегаром. — Я не переставал думать тебе.
Я даже не моргала. Просто смотрела на него, стараясь повыше натянуть одеяло. Спрятаться – моё единственное желание.
— Ты всё также прекрасна, как и в день своего побега, — глаза его напоминали мутное стекло, глядящие в пустоту.
Холод пробрал меня до костей. В абсолютной тишине было слышно, как в жилах стучит кровь.
— Моя лисица… — его пальцы скользнули на лоб, бровь, щеку. Грубые и сухие, они неприятно царапали кожу, но на лице отца не было ни капли гнева, только… нежность и любовь. Безграничная любовь на грани одержимости.
В комнате что-то шелохнулось и я вздрогнула, метая взгляд с отца на поглощенную тьмой комнату.
— Любимая, — он коснулся губ и я отпрянула, вжавшись в стену, но ему было всё равно, — ты ещё любишь играть? — он приподнялся и стал снимать одежду.
Мои глаза расширились и я вскрикнула. Бросила в него одеяло, а следом запульнула твёрдую подушку, да пустилась во тьму.
— Прости, милая, — спокойно произнёс отец. — Знаю, ты злишься. Я не смог уберечь Русель, как обещал. Она была такой крохой.
По памяти я нащупала дверь, но она не поддавалась, сколько ни дёргай. Я обернулась. Отец заправил кровать и двинулся ко мне. Обнажённый. Вжавшись в угол, я присела и закрыла глаза.
— Нет! Пожалуйста, не делай этого!
Знакомо заскрипела дверца шкафа, а после также знакомо щёлкнул в воздухе кнут.
Я сильнее зажмурилась и обняла колени. По спине пробежал холодок и застаревшие раны взвыли. Лопатки уже горели от грядущей боли, а поясница в ужасе отвердела, будто пытаясь взрастить панцирь.
Раздался треск.
Влажное от слёз лицо овеяло холодом, наступила абсолютная тишина, и я открыла глаза. Красный плащ тихонько покачивался на ветру, а его хозяин терпеливо переживал каждый беззвучный удар хлыста и такие же беззвучные проклятия разъярённого отца. На полу поблёскивали под холодным светом осколки разбитого окна.
Отец, утомившись избивать незванного гостя, попытался его оттолкнуть, но тот был неприклонен. А стоило папаше протиснуться ко мне, как он тут же отлетел к кровати. Покачиваясь, он поднялся, рука на затылке заардела влагой, и по спине потекла струйка, напоминавшая цветом тёмную вишню.
В груди вспыхнуло нечто тёплое, распирающее. Страх улетучился, будто его никогда и не было. В нос попал приятный аромат свежеиспеченного хлеба. Я не могла отвести взгляда от своего спасителя. Кажется, что вот чуть-чуть и из моих глаз вырвется яркий свет обожания, который позволит разглядеть незнакомца, но из них вырвались только слёзы. Слёзы благодарности. Некто осмелился вступиться за меня, спасти от живодёра. Слёзы текли ручьём, всё быстрее и быстрее, пока всё моё тело не содрогнулось, а из горла не раздался всхлип.