Я поджала губы, сдерживаясь изо всех сил, и просто держала его маленькую, холодную ладошку. Матери не позволили быть рядом. Она стояла под дверями весь день, стеная, рыдая и умоляя. Лишь к закату она стихла, видать охрипла или супруг уволок. А я осталась рядом. Осталась, чтобы передать его душу на суд божий. Такой маленький, всего год от роду, он ещё нуждается в тепле, нуждается в защитнике. Я не могу облегчить его боль, но могу прогнать одиночество.
Малыш издал шумный вздох. Последний. Мои пальцы скользнули по его глазам, прикрывая веки. Мальчик отмучился и я пожелала ему лучшей жизни в далёком будущем, когда врачеватели научатся лечить, а не калечить.
— Мальчика с третьей койки призвал Вседержатель, — сообщила я главному врачевателю Николсу, умывающему руки после очередного кровопускания.
— Хорошо, сообщи матери перед тем, как уйти. — непринуждённо постановил старый мужчина с пышной кудрявой бородой. Для него это обыденность – видеть смерти. Слышала от милосердных сестёр, что он побывал на войне, и даже попал в плен, где ему отрезали губы. С тех пор отрастил густую бороду и более никогда не улыбался.
Я коротко кивнула, совершила передачу ночной сестре, наказав подготовить тело к передаче церкви и вышла на улицу. Вечерняя свежесть, влага в воздухе предрекали скорый дождь.
Обернулась, услышав стенания справа. Потрёпанная, раскрасневшаяся женщина, прислонилась спиной к пристройке лазарета, и тихонько плакала. Завидев меня, она вскочила, утирая слёзы. Глаза её полны надежд, но множественные морщины и дрожащие губы говорили об обратном.
Сердце сжалось. Мне уже приходилось сообщать близким об уходе больного, но ни разу матери о смерти её дитя.
Моё молчание было воспринято сразу. Женщина обхватила мои плечи, впиваясь ногтями, и я вздрогнула.
— Нет? — она поджала губы. — Нет. Прошу скажите, милосердная сестра, скажите, что мой мальчик…
— Мне жаль, — прошептала я и потупила взгляд, будто замешана в его гибели. Все эти рассказы о ведьминских проклятиях, последующие им смерти даже меня заставляют верить, заставляют чувствовать вину. Но я не приложила к этому руку, нет. Как мне себя переубедить?
Меня словно молнией ударило. Мать упала к моим ногам, её пронзительный визг сотрясал прохладный воздух, но я его почти не слышала.
Лазарет – не наказание, не попытка подвинуть меня, о, нет… Это теплица. Я в ней – хищный плющ, колдовье сердце – благодатная почва, а люди – удобрение. Старшие колдуньи отправили меня расти. Ведь только посредством собственных, а не украденных эмоций колдовье сердце крепнет.
Так и быть, прощу им всю грубость. Но всё равно чувствую себя глупо. Как я не смогла понять этого раньше?
Из окон показались любопытные лица, которые вскоре скрывались в тени. Я наклонила голову. Женщина вцепилась в мои юбки, задыхаясь от крика. Опустилась к ней и прижала к себе, стараясь не слушать рыданий. Не хочу наживаться на материнском горе, сколько бы оно не укрепило сердце.
Она недолго пробыла в моих объятиях. Пришёл коренастый мужчина и забрал воющую женщину. Сердце умывалось кровью, слыша её мольбы о поддержке, но супруг был непреклонен. Он знает, да и многие другие зеваки, подглядывающие из окон, пройдёт луна-другая и женщина забудет о потерянном дитя, и её внимание сосредоточится на новой жизни, растущей в чреве.
Ещё некоторое время сидела на остывшей земле, глядя вслед паре, и поставила себе мысленную пометку: если когда-нибудь мне выпадет такой шанс, хоть раз в жизни, я предпочту уйти на край света, лишь бы до моего ребёнка не добрались ни невежи с их богом и кровопусканием, ни колдуны, ни бездушный отец.
Ветер завывал, сгущая сумерки, с шумом гоняя листву вдоль улочек. Фиолетовое небо всё темнело и темнело, а луна всё возвышалась и возвышалась, окидывая серебром проплывающие облака. Знакомый хлопающий звук заставил поднять глаза к соломенной крыше лазарета, на которой едва во мраке наступившей ночи сумела разглядеть ворону.
— Иду, — тихо ответила я, встав с колен, отряхнула юбку и побрела вдоль домов к лесу.