Где. Мой. Платок?
Рано или поздно потребность в бинтах отпадет и моя шикарная солома вновь станет щекотать лицо. Мне не улыбается перспектива покупать новые платки на фальшивые марки каждый раз, как случается неприятность.
Открыла ящик прикроватной тумбочки слева – носовые платки. Поморщилась, когда поняла, что они использованы. Перешла к тумбочке на другой стороне кровати – клочки бумаги, ошмётки угля и пара сломанных гусиных перьев. О Колдотворец, ну и бардак! Затем заглянула в комод, с трудом вытянув единственный узкий ящик. Подсвечники покачнулись, только ящик вылетел с насиженного места. В нём также ничего интересного – пергамент, склянки с чернилами, несколько перьев.
Теперь мой взгляд устремился на кедровый сундук. Закрыла комод, но не успела сделать и шага, как дверь открылась и внутрь вошли Святой и Пьер с кульком в руке. Чудный аромат наполнил комнату и у меня засосало под ложечкой.
Облизнув потрескавшиеся губы, склонила голову перед церковником.
— Лорет, подойди, — протянул он толстую руку с большим перстнем на указательном пальце.
Я поцеловала кольцо и тогда мне предложили лечь. Краем глаза наблюдала, как Пьер вываливает из кулька две невероятно аппетитные булочки, кусочек сыра, деревянные чашку с плоской крышкой и небольшую бутылочку. Сглотнула слюну и желудок протяжно заворчал.
Отсчитывала мгновения, косилась на еду, пока святой чуть ли не плясал надо мной, касаясь головы, лица, и бубня себе под нос какую-то молитву на защиту от злого глаза, на благополучие, скорое выздоровление и так далее, так далее. Я его не слушала. Всё моё внимание было сосредоточено на манящем запахе, который заставлял желудок скручиваться, петь серенады всем пекарям мира.
Затем я случайно посмотрела на Пьера. Тот стоял у дверного косяка и давил глупую ухмылку. Наслаждался происходящим, засранец. Видел голод в моих глазах и насмехался!
Хвала Колдотворцу, мучение закончилось и я налетела на завтрак, точно изголодавшийся посреди зимы медведь.
— Не подавись, — Пьер сел на кедровый сундук и сложил ноги друг на друга.
Я бросила на него испепеляющий взгляд. Щёки были набиты восхитительным козьим сыром и намасленной булочкой с луком-пореем, поэтому как бы не хотелось – не ответила бы. Расправившись с булочками и сыром, запив их сидром. Мигом приступила к уничтожению овсяной каши с кусочками яблока и тыквы.
По окончанию трапезы едва могла дышать. Желудок набит доверху. Для идеального дня не хватало двух вещей: подремать и свалить от чароборцев. И последним – я была полна решимости заняться.
— Так вы – дядя Харриса? — начала я, едва переведя дыхание. — По отцу или по матери?
— По отцу, — ответил Пьер.
— Он тоже был чароборцем?
— Все сыны Айронстоунов – чароборцы.
Я выпучила глаза. Не ослышалась? Айронстоуны? Айрон-мать-их-стоуны? Да за какие-такие заслуги мне их послала судьба?! Ни в прошлом, ни в настоящем от них не отделаешься!
— Что? — прищурился Пьер.
Я улыбнулась и самым восхищенно воскликнула:
— Вы правда Айронстоун?
Чароборец кивнул.
— Слышала, вам предок Хью Айронстоун руководил штурмом, который положил конец правлению ведьм!
— Этого не знает только самый невежественный невежа, — фыркнул Пьер и заёрзал. Ему неприятна эта тема.
— В чём дело? Вы… не восхищаетесь своим героическим предком?
— Почему же? Конечно, восхищаюсь! — глаза забегали, и он поменял ноги местами.
— Как-то не похоже…
— Девочка, не лезь в то, что тебя не касается. Это наше… внутрисемейное.
Я пожала плечами. Некоторое время мы ещё сидели в тишине, пока не вспомнила:
— А вы случаем не знаете куда делся мой платок?
Пьер поджал губы.
— Нет. Не знаю.
Похоже, задела его за живое. Интересно, в чём дело?
Вопросы задавать я не решалась. Так мы и сидели в тягучем безмолвии, пока за окном кипела жизнь. Возле него я и провела целый день, наблюдая за снующими бродягами, гружёнными мулами, сплетниками и торгашами, изредка поглядывая на Пьера. Он сидел, как статуя – смирно, неподвижно. Наверняка он привык, карауля дворец моего владыки.
Скука сводила с ума. Тысячу раз меняла позу, пыталась разговорить чароборца, но разговор не клеился и быстро сходил на нет. От безысходности принялась плести косы из своей кучерявой соломы, которую почему-то все зовут “волосами”. Аккуратные косы не выходили, я злилась, расплетала и пыталась заплести их заново. Затем бросила это гиблое дело и бросила к чароборцу и с требованием дать мне что-нибудь поострее, чтобы отсечь эти ненавистные лохмотья с головы, на что, само собой, получила отказ. Но теперь чароборец хотя бы улыбнулся – уже прогресс.