Я усмехаюсь и потягиваю вино, которое, как он сказал, очень, очень хорошее.
Опять мы одни. Логан наклоняется вперёд, его руки лежат на столе.
— Джино — старый друг. И он не шутил о Марии. Она будет продолжать выносить еду, пока мы не наедимся до отвала.
Я делаю глоток вина.
— Это идеально, Логан. Спасибо.
Он смотрит на меня, глаза сузились, брови нахмурены.
— Икс, могу я задать тебе вопрос?
— Конечно, если ты и сам сможешь на него ответить.
— Договорились, — говорит он, — ты ведёшь серьёзную сделку. Я тоже не люблю говорить о себе.
— Получается, мы не болтливая пара?
Кивая, он смеётся и отламывает кусочек чесночного хлеба.
— Похоже на то, — Логан жуёт, глотает и его улыбка исчезает. — Думаю, начну с очевидного: как так вышло, что ты так мало знаешь о себе?
Делая большой вдох смирения, я вздыхаю.
— Я могу ответить в четырёх словах: острая глобальная ретроградная амнезия.
Логан моргает, пытаясь усвоить услышанное.
— Амнезия.
— Правильно.
Я пытаюсь скрыть свой дискомфорт большим глотком Мальбека.
— Острая глобальная ретроградная амнезия, — повторяет он и откидывается на спинку стула, когда Джино подлетает с большой миской салата и двумя тарелками, раздавая щедрую порцию каждому из нас, прежде чем исчезнуть ещё раз, не сказав ни слова. Когда он уходит, Логан приступает к еде, накалывая на вилку кусочки салата и свежей моцареллы, и глядя всё это время на меня. — Ты не могла бы объяснить?
Я несколько раз пробую еду, перебирая свои мысли.
— Это просто означает, что я понятия не имею, кем была. Я перенесла сильную черепную травму, которая повлияла на мою способность вообще вспомнить что-либо о себе. У меня нет воспоминаний до пробуждения в больнице. Вообще. Это произошло шесть лет назад, и я ничего не вспомнила, врачи говорят, что вряд ли это когда-нибудь произойдёт. Многие пациенты с амнезией испытывают то, что называется временной ранжированной амнезией, то есть они не помнят события, близких к травме, но помнят релевантную информацию о себе и прошлой жизни, детские воспоминания и тому подобное. Большинство пациентов могут и испытают спонтанное выздоровление, при этом они вспоминают большую часть забытой информации, хотя события, непосредственно предшествующие травме, зачастую отсутствуют. Тяжесть травмы и повреждение нейронных путей определяют тяжесть и постоянство потери памяти. В моём случае травма была чрезвычайно тяжелой. То, что я вообще выжила, что проснулась от комы и тем более, смогла функционировать как нормальный человек? Это считается необъяснимым чудом. То, что я избежала несчастного случая только с амнезией, какой бы серьёзной она ни была, является причиной для празднования. Так мне сказали. Но факт остается фактом: я проснулась без воспоминаний. Я вообще ничего о себе не знаю.
Логан выглядит испуганным.
— Черт, Икс. Что произошло?
— Никто точно не уверен. Я была... найдена кем-то, — я не смею даже думать об этом имени, — я была почти мертва. Считается, что вооружённый грабёж получился ужасно неправильным. Я должна была умереть. И, мне сказали, я умерла на операционном столе. Но они вернули меня, и я выжила. У меня была семья, но они умерли, а я нет. Они были убиты, а я спаслась. Или... так мне сказали.
— И никто не знает, кто ты?
Я трясу головой.
— Похоже нет. У меня не было документов, и члены моей семьи были мертвы. Никто не мог меня опознать.
— То есть, ты очнулась одна и была без понятия, кто ты такая?
— Не... одна. Нет.
— Давай вернёмся к тому дню, у меня лично возникли подозрения, — наступает очередная пауза, когда Джино забирает наши тарелки с недоеденным салатом, и взамен ставит маленькие квадратные с лазаньей. Мы оба пробуем, и после нескольких кусочков, Логан продолжает: — Думаю, ты способна вспомнить кое-что новое, как считаешь?
— Да. Это ещё одна амнезия, невозможность сформировать новые воспоминания. Это называется антероградной амнезией.
Лазанья невероятна, и я не хочу разрушать удовольствие, разговаривая, поэтому мы оба замолчали, поскольку начали есть.
— Итак, — Логан снова начинает, после того, как мы доели.
Я перебиваю его:
— Мне кажется пришла моя очередь.
Он пожимает плечами.
— Справедливо.
— Расскажи о своём детстве.
Логан улыбается, и мне кажется, это немного грустным.
— На самом деле, до удивления обычная история. Мать-одиночка, отец ушёл, когда я был ребёнком. Мама работала на двух, иногда на трёх работах, чтобы обеспечить крышу и хоть изредка трёхразовое питание. Она была хорошей женщиной, любила меня, заботилась обо мне наилучшим образом. Жалоб нет. Она просто... работала много. Не могла держать меня в узде, как это нужно было. Я часто прогуливал занятия. Отец моего приятеля за городом управлял магазином, где продавалось всё необходимое для сёрфинга. Он знал, что мы пропускали школу, но и сам не закончил её, так что, думаю, ему было всё равно. Я не знаю. Он одалживал нам доски, и мы занимались сёрфингом весь день. Мы сходили на берег, только чтобы перекусить, а затем опять возвращались в океан, стояли на волнах, пока не уставали до такой степени, что не могли даже плыть. Вот такой была жизнь для Мигеля и меня, начиная с пятого класса. Пропустить школу, заняться сёрфингом. В конце концов, его отец просто отдавал нам доски, и мы бегали по пляжу, охотясь за лучшими волнами. Звучит здорово, не правда ли? Так и было. До тех пор, пока мы не стали старшеклассниками. У Мигеля был двоюродный брат, Хавьер, и с его помощью мы подсели на травку. Также он заставлял нас сбывать её. Это привело к тому, что образовалось некое подобие банды. В которой были я, Мигель, его двоюродный брат и ещё несколько чуваков. У нас было много неприятностей. Я бросил даже притворяться, что меня волновала учёба. Мама притворялась, что не знала до тех пор, пока меня не арестовывали и я давал ей знать, что жив каждые пару-тройку дней. Вот так всё и было, понимаешь?