Теперь, когда сердце перестало бешено колотиться, ко мне вернулись мои беспокойные мысли. Я снова ощутила тот прежний озноб, правда, теперь моя голова оставалась совершенно ясной. Внизу скрипнула дверь. Вероятно, Ладу уже вернулся. Я села — пора было действовать.
Поднявшись с кровати, я наскоро оделась и, осторожно ступая босыми ногами, стала спускаться по лестнице. Я нашла Ладу в пекарне. Он разложил на запорошенном мукой столе карту и сейчас отсчитывал из кошелька монеты. В ответ на его вопросительный взгляд я кивнула.
— Все в порядке. Через час мы будем готовы отправиться.
С чувством огромного облегчения, едва ли не со слезами на глазах Ладу стал произносить слова благодарности, но я прервала его:
— Вам удалось достать для меня какую-нибудь мужскую одежду?
Он указал на стул, где лежали черные поношенные брюки, темно-синяя блуза и кепка; на полу были грубые башмаки и брезентовый мешок.
— Отлично, — сказала я. — Теперь мне не хватает только ножниц и зеркала.
Ладу пошел за ними, а я тем временем примерила брюки; они были великоваты, зато блуза оказалась в самый раз. Используя принесенные ножницы и кусок зеркала, я наскоро и довольно коротко — выше ушей — обрезала волосы и надела кепку. Свои роскошные длинные волосы я скрутила в жгут и бросила под стол. Ничего, главное — ни о чем не думать! Из зеркала на меня смотрело странное безволосое существо с торчащими из-под кепки ушами. Я походила на тощего тринадцатилетнего подростка. Вид у меня был ужасный. Я попыталась соорудить что-то вроде челки, но тут же отказалась от этой идеи — на дамское тщеславие просто уже не оставалось времени. Увидев меня, Ладу онемел от восхищения.
— Нельзя терять времени, — сказала я ему. — Мне нужно знать имена людей, которые будут нам помогать, и как к ним добраться. Этот узел я оставлю здесь. С собой я возьму только самое необходимое. — Я продолжала говорить себе, что надо действовать и не думать о Наполеоне. — Итак, я внимательно вас слушаю. — Я придвинула поближе к себе карту. Ладу старательно прокашлялся, затем подошел ко мне и начал свои объяснения.
Спустя некоторое время Морис, Малышка и я выбрались из дома через черный ход. Наше прощание с Ладу было торопливым и немногословным, ведь то, что мы чувствовали в этот момент, нельзя было выразить словами. Поэтому мы просто пожали друг другу руки, и Ладу тихо прикрыл за нами дверь. Малышка, единственная из нас, кто хорошо выспался, радостно носилась вокруг. Я подняла и прижала ее к себе, взяла за руку снова утратившего уверенность Мориса, и мы отправились на берег, там нас ждал ломовой извозчик Коль, который должен был помочь преодолеть первую часть пути. Мне было трудно ступать в тяжелых башмаках; неприятное ощущение озноба переместилось куда-то выше, к самому сердцу, у меня закололо в боку. Главное — ни о чем не думать! Надо идти… двигаться вперед!
На карте наш путь выглядел простым и коротким, однако в реальности он оказался долгим и трудным. Нас не всегда встречали в условленных местах, и тогда приходилось ждать и прятаться по амбарам, конюшням, в лесу. Хотя наступила весна, ночи оставались холодными.
В этом трудном путешествии Морис оказался не слишком надежным попутчиком. Ведь он не привык к трудностям и лишениям. На ногах у него появились водяные пузыри, которые лопались, кровоточили, гноились. Впрочем, Морис не жаловался. Бледный и похудевший, он терпеливо переносил эти мучения, преодолевая этап за этапом. Помогавшие нам рыбаки и крестьяне были скупы на слова, зато щедры на всевозможные опасения и никогда не принимали его за своего. Каким бы грязным и оборванным ни был мой попутчик, он всегда отличался от окружающих нас простых людей. Морис ел хлеб, отламывая от ломтя маленькие кусочки, никогда не откусывал с жадностью от целой краюхи. Он с большим отвращением относился к ночлегу в грязных местах, а употребление в пищу бобов, капусты и жирной копченой свинины вызывало у него рвоту.
Малышке наше путешествие также не пошло на пользу. Ее шелковистая шерстка стала грязной и спутанной; она тоже похудела, глазки лишились своего блеска. На себя я уже не обращала внимания — слишком была занята заботой об этих подопечных.
Морис начал кашлять. Он обнимал меня своими тонкими руками и прижимался ко мне всем своим слабым телом, ища в женщине поддержку и утешение; он любил меня до изнеможения и ночь за ночью растрачивал на это силы, столь необходимые ему в дневное время. Я не могла решиться отказать ему, кроме того, в его объятиях я, хоть и ненадолго, забывала о своем полном одиночестве.