— Прошу прощения. Дело в том, что я сбился с дороги…
— Буду рада помочь вам, сэр, — ответила я и взглянула на Картера. Он находился в нескольких футах позади меня. Я успела заметить его каменное лицо и неодобрительно приподнятые брови. Может, предосудительно с моей стороны вот так разговаривать с незнакомцем? Как бы там ни было, эта случайная встреча вносила приятное разнообразие в мою жизнь.
Я улыбнулась незнакомцу. Его гнедой жеребец вдруг заволновался, загарцевал, и пришлось потрепать его по холке, чтобы успокоить. Рука охотника оказалась белой и маленькой, как у женщины.
— Я ищу поместье лорда Карлтона, — объяснил он.
— В таком случае, — заметила я, — вы отклонились в сторону. Насколько я знаю, поместье лорда Карлтона находится не менее чем в двух часах езды отсюда. Вы выглядите усталым, да и ваш конь весь в мыле. Не хотите ли передохнуть и выпить у нас чашку чая, прежде чем отправиться в обратный путь?
Лицо охотника просветлело.
— С удовольствием, — ответил он с учтивым поклоном и представился: — Уильям Сэйнт-Элм.
— Лорд Сэйнт-Элм? — спросила я.
Он кивнул.
— А я — Феличина Казанова. — Я наклонила голову, как меня учили на уроках хороших манер. — И буду рада приветствовать вас в Вудхолл-Коттедже.
После того как Сэйнт-Элм откланялся, я долго разглядывала себя в зеркале. Безусловно, я похорошела. От хорошего обильного питания, сна вволю и свежего воздуха моя кожа приобрела перламутровый оттенок. Мои темно-синие глаза обрели прежний блеск, а нежное упругое тело взывало к любви и вовсе не предназначалось для одинокой монашеской жизни.
Случайный, довольно короткий визит лорда Сэйнт-Элма вывел меня из равновесия, лишил недавней фантастической увлеченности всеми светскими занятиями. Впервые за все время я испытывала неудовлетворенность своим положением, воображение будоражили смутные образы и желания, осуществить которые вряд ли было возможно в этом тихом сельском уголке.
Когда в очередной раз меня навестил Джеймс, его ожидал не очень-то любезный прием.
— До каких пор должна я маяться здесь, изображая из себя прилежную ученицу? — бросилась я в наступление. — Я все учусь, учусь и учусь. Ради чего? Из-за этого ученичества жизнь проходит мимо. Я хочу находиться среди людей, хочу поклонения, успеха, хочу купаться в роскоши. Но я никогда не достигну своей цели, если буду проводить в одиночестве лучшие свои годы.
Джеймс согласно кивал, словно уже давно ожидал услышать от меня подобные сетования.
— Я был готов к такой вспышке, — признался он. — И, со своей стороны, вы правы, Феличина. Теперь я хотел бы предложить вам свои соображения на этот счет.
Он подошел к камину, подбросил в огонь еще одно полено. Пламя, потрескивая, взметнулось вверх, от его красных отблесков веснушки на лице Джеймса, казалось, пришли в движение. Он оперся на полочку камина и скрестил на груди руки.
— Признаться, я считаю себя художником, ценителем искусства, к тому же обожаю жизнь. Люблю совершенство во всех его проявлениях, любые изысканные наслаждения.
Тогда, на Корсике, я оценил вашу естественную красоту в сочетании с удивительным природным умом. Меня поразил масштаб ваших нереализованных способностей. А потом вы сами пришли ко мне и позволили мне превратить вас в идеальную женщину, существующую разве что в моем воображении. Благодаря вам моя мечта может превратиться в живую, осязаемую реальность. Сейчас еще пока недостаточно того, чем одарила вас природа. Я хочу видеть Феличину умной, исполненной достоинства, искушенной и в то же время простой, страстной и одновременно с этим умеющей владеть собой, смелой и образованной, уверенной в себе и остроумной. Когда вы наконец достигнете этого идеала — а все произойдет очень скоро, — я буду счастлив сделать вас своей любовницей. И могу пообещать, что вам это тоже доставит удовольствие.
Я ошеломленно смотрела на него.
— Выходит, я нужна вам для опыта?
— Зачем употреблять столь грубое слово? — с упреком заметил Джеймс. — Я бы назвал вас воплощением моей мечты.
— Вы любите меня, Джеймс? — спросила я напрямик.
— Да, я люблю вас, но по-своему.
— А вот я вас не люблю, — бросила я с вызовом, стараясь уязвить его.
Уилберфорт улыбнулся, морщинки в уголках его глаз стали глубже.
— Я знаю, — сказал он. — Вы все еще думаете об этом маленьком тощем корсиканце. Я могу вложить знания в вашу голову, однако не в состоянии повлиять на вашу душу. И все же готов поспорить, что в моих объятиях вы хотя бы на несколько часов совершенно забудете о нем.