Вскоре после нашего приезда князь Долгорукий отправился в Москву на церемонию коронации императора Александра I. Я, впрочем, не скучала, поскольку вокруг было так много интересного и мне хотелось многое увидеть и узнать, я даже совершенно забыла о времени.
В конюшне у меня стояли несколько великолепных лоснящихся лошадей буланой масти. Каждый раз, когда я садилась в карету, чтобы отправиться осматривать Санкт-Петербург, кучер с рыжевато-коричневой бородой до самого пояса непременно целовал подол моего платья. Под косыми лучами осеннего солнца красиво вспыхивали медные купола церквей; при ярком дневном свете еще отчетливее проступало великолепие дворцов местных аристократов и отчаянное убожество жилищ тысяч простых горожан. В сравнении с русским мещанином самый бедный корсиканец выглядел настоящим господином, поскольку был независим в своих поступках, мог думать и говорить все, что ему захочется. В России же было полным-полно подневольных крепостных, а мещане не смели сказать лишнего. Мне постоянно приходилось наблюдать здесь контрасты.
В Санкт-Петербург князь Долгорукий вернулся в чине первого адъютанта Его Императорского Величества. Он сулил мне золотые горы и вообще ожидал очень многого от правления Александра. Юный император был полон планов, рассчитывал провести реформы. Он отправил в ссылку заговорщиков, убивших его отца, и окружил себя новыми людьми — молодыми идеалистами, примером для которых была английская система управления государством с ее гуманностью и либерализмом. Среди приближенных были польский князь Адам Чарторыкский, Павел Строганов, знавший Европу лучше, чем Россию, граф Новосильцев, великолепный администратор, — все они отстаивали перед императором принципы равенства и братства.
К членам другой группы приближенных, объединившихся вокруг князя Долгорукого, относились князь Волконский и граф Комаровский, те придерживались диаметрально противоположных взглядов, однако столь же внимательно выслушивались императором. Таким образом, между ними происходил свободный обмен мнениями, что невольно способствовало общему подъему в государственной деятельности. Новый император отменил деспотические меры своего отца: священники, мелкопоместные дворяне и купцы не могли отныне быть подвергнуты телесному наказанию, а крепостных запрещалось продавать, если при этом происходило разделение семей. Крестьяне наделялись определенными правами, а религиозные секты получали защиту государства. Россияне ликовали и не переставали превозносить императора — своего «отца родного». Они целовали следы от колес его кареты, а увидев его, падали на колени и благодарили.
Охватившее всех радостное возбуждение не могло оставить меня равнодушной. Приятно было видеть повсюду довольные, улыбающиеся лица, чувствовать общую приподнятость духа.
Когда князь Долгорукий впервые привез меня на прием в императорский дворец, я увидела там еще больше золота и серебра, потрясающие туалеты и драгоценности. В огромном, величественном зале на троне восседал император с короной на голове и тяжелым скипетром в руке, а вокруг него расположились члены императорской семьи. Я почти не замечала важных сановников, всей этой знати и разряженных дам, мое внимание было направлено только на императора Александра. Он возвышался на своем сверкающем троне, словно икона, на нем был красный далматик, а поверх него — отделанная горностаем накидка из золотой парчи. Я увидела его русые волосы и худощавое молодое лицо, но мне удалось прочесть порывистость, некоторую неуверенность, жажду наслаждений, а также настойчивое стремление заявить о себе и как-то выделиться на фоне своих знаменитых предков. Затем на лице появилась сияющая, обворожительная улыбка — именно так улыбается игривая, непостоянная кокетка. Императрица выглядела бледной. Рядом со своим блистательным супругом она казалась не слишком-то молодой и здоровой.