«А теперь он гонится за дочерью Макса, — подумал я и вздрогнул. — За рулем Рикардо. На заднем сиденье мистер Джонс. Не хватает только Педро… Вновь горит священный огонь! Возвращаются прежние времена!.. Я еду за Викторией, оказавшейся в Герцогстве Варшавском голубого „пежо“ и устремившейся в январе с мсье Жанвье на Голгофу. Еду на русской „победе“…»
Указатель скорости колебался на цифре девяносто.
— Ну, что ты на это скажешь? — отозвался Рикардо. — Какая старая «варшава» на такое способна?
— А это зачем, для правдоподобия? — позволил я себе сомнения, указав на приборную доску.
— Что? — буркнул он настороженно.
— Радиоприемник как бы есть, — объяснил я причины своего скептицизма, — а на самом деле его нет.
— Это другое дело, — смягчился он. — Русский стиль. «Мы впереди!» Главное мотор, браток! Его не подменишь! А знаешь, дорогой, почему?
— Ну, ну? — подбодрил я его.
— Немецкий! — объяснил он со смехом. — «Победа»! — с насмешкой воскликнул он и переключил скорость. — Это «опель»! Вывезли целый завод! Контрибуции, па-а-анятно!
Мы добрались до района, где жила Мадам. Я не хотел подъезжать близко к дому. Поэтому попросил его остановиться, как только мы проехали автобусную остановку, на которой я вышел пару месяцев назад, прибыв сюда впервые — для рекогносцировки. На счетчике стояла цифра — сорок злотых и пятьдесят грошей. Я достал из кармана деньги и передал водителю два банкнота с Крестьянкой, после чего добавил пятерку мелочью.
— Сдачи не надо, — бросил я.
— Мое почтение, — поблагодарил меня водитель. (Чаевые в размере десяти процентов считались очень приличными.) — Удачи тебе, друг!
Он уехал. Я остался один в темноте. И медленно пошел по уже проторенной дорожке, внимательно осматривая припаркованные автомобили. Найду? Не найду? Нашел! Вот оно! Точнее — он. Название «пежо», как ни странно, мужского рода.
Автомобиль стоял у самого дома, с правой стороны. Темный, пустой, притихший. WZ 1807.
«Не очень разумно, — подумал я. — Даже рискованно. Оставлять такую улику! Забыть о любопытном и бдительном дворнике, от которого ничего не утаишь, а он при малейшем нажиме выложит все, что знает. Эх, погубит их привычка к комфорту! Еще Ленин это сказал. Неужели на них до такой степени подействовал фильм, что они забыли, где находятся? Что они не на Монмартре и, тем более, не в Дювилле, а в городе, где в мае пятьдесят пятого года „в ответ на агрессивную политику Запада и происки в духе „холодной войны“ западно-германских реваншистов“ был заключен Варшавский договор? Ему бы оставить машину где-нибудь подальше!»
Я посмотрел вверх, на окна. Комната была ярко освещена, но шторы задернуты, однако не полностью, оставалась широкая щель.
С сильно бьющимся сердцем я решительно направился к уже знакомому, стоящему напротив дому и, не включая свет на лестнице, поднялся на площадку между вторым и третьем этажами. Дрожащими руками достал из футляра бинокль и поднес его к глазам.
«Актеона за меньшую дерзость боги превратили в оленя, и его растерзали собаки», — подумал я и чуть не рассмеялся, но это был юмор висельника. И вообще какой там смех, хотя то, что я увидел, и не было «тем самым ужасным, что он мог увидеть на земле», как назвал это Жеромский в памятной сцене «Пепла».
В окулярах наведенного на резкость бинокля показался между шторами фрагмент висевшей на стене картины, которая изображала вытянутую серую башню собора. Известный мне собор и известная картина — репродукция одного из самых знаменитых парижских видов Бюффе: бульвар Сен-Жермен в серо-стальных тонах с устремленными в небо шпилями собора и со стоящим напротив собора легендарным кафе Aux Deux Magots — меккой парижской богемы и экзистенциализма! Командным мостиком Симоны де Бовуар! То есть эта картина стала для нее объектом какого-то культа! По крайней мере это ощущение печали или атмосфера Латинского квартала времен правления Сартра.