— Ну, что случилось? — начала она с долей иронии, стараясь скрыть за ней тревогу. — Тебе уже жизнь немила?
— Откровенно говоря, не очень, — тихо ответил я.
— Рано еще, — заметила она. — Вставай, чего ты ждешь?
— Медицинской помощи. Врача, — с вызовом ответил я, не понимая, что она собирается делать. — К сожалению, безрезультатно.
Мадам пропустила мои слова мимо ушей.
— Помогите ему встать, — велела она моим опекунам, — сам, видно, уже не сможет. И ко мне, в кабинет… — добавила и пошла впереди.
Мефисто и Прометей снова взялись за работу добрых самарян: один обхватил меня за талию и закинул мою здоровую руку себе на шею, а другой — крепко зажал раненую руку в кисти и высоко поднял ее. В такой конфигурации, достойной кисти Гроттгера, мы вступили в иной мир кабинета Мадам.
— Посадите его здесь, — сказала она, показав дорогу к дивану, после чего подошла к стулу, стоящему у стола, и сняла со спинки сумку, открытую, как и прошлый раз.
Мефисто и Прометей, исполнив ее приказание, стояли, как окаменев, и напряженно следили за каждым ее движением.
— Ну, а вы что? В театре? — она удержала руку, которой копалась в сумке, уже собираясь что-то достать. — На занятия! Обратно на урок! Ваша миссия окончена.
— Нам учитель труда велел, — Мефисто отчаянно пытался удержать позицию, — чтобы мы помогали.
— Спасибо, я сама справлюсь, — насмешливо ответила она и, только когда они вышли, продолжила искать что-то в сумке.
Наконец достала оттуда флакончик с квадратной наклейкой, на которой виднелась надпись «CHANEL № 5» (как вскоре выяснилось, это были не духи, а одеколон с пульверизатором), после чего, снова покопавшись в сумке, на этот раз двумя руками, извлекла из ее глубин большой комок ваты.
«Она в сумке вату носит», — сделал я наблюдение, как будто в этом было что-то достойное внимания, однако у меня уже не оставалось времени, чтобы развить свою мысль, так как она оказалась рядом со мной, точнее, напротив.
— Ну, показывай, что ты там намастерил, — шутливо сказала Мадам, — со своим несчастным пальчиком. Удастся его спасти или поможет только ампутация?
Не совсем уверенный, что происходящее со мной с момента появления в ее кабинете происходит в реальности или опять только снится, я вытянул перед собой раненую левую руку. Мадам энергично подхватила ее снизу (тоже левой рукой) у запястья, притянула к себе и внимательно осмотрела.
— Oh la la! Невесело, — отметила она с насмешливой озабоченностью. — Хорошо ты с ним разделался!
Я не узнавал ее. Это был другой человек. Не знаю… Амазонка?.. Геркулес в юбке?.. Энергичная санитарка с мужскими манерами?.. Я бы никогда не подумал, что в такой ситуации она будет так себя вести. Скорее предположил бы, что побледнеет, растеряется, впадет в панику; или еще сильнее занесется в гордыне и высокомерии и такое кровавое зрелище вызовет у нее раздражение и отвращение. Между тем моя раненая рука будто оживила ее. Как бы добавила новых сил или освободила скрытые и одновременно — смягчила, раскрепостила, «разморозила». Она вела себя решительно, уверенно, в своей манере, но «по-солдатски», и при этом свободно, как никогда, непосредственно… грубовато-весело!
— Сейчас убедимся, мужчина ты или нет, — она взяла флакончик. — Предупреждаю, будет больно! — И начала попеременно брызгать одеколоном и протирать ватой рану.
Действительно, было не очень приятно. Жгло немилосердно. Однако я сдержался, сидел спокойно и рукой не дергал. Зато с путаницей в голове не мог справиться.
Вот сейчас происходило нечто такое, чего я не мог представить в самых смелых мечтах. Я сидел наедине с ней в ее тихом кабинете, а она собственноручно обрабатывала мне рану, используя для этого французский одеколон «Шанель». Крепко держала меня за руку, говорила пугающе двусмысленные слова (хотя и ненамеренно) и в определенном смысле зависела от меня: в ее интересах было оказать мне помощь.
Для моего сознания, искаженного литературой и склонного к мифотворчеству, ситуация казалась почти извращением. Кровь, вата, ее рука, сжимающая мою руку, боль, которую она мне причиняла для моей же пользы, но без сочувствия, без нежности, наоборот, с каким-то даже удовольствием и странным любопытством — все это отдавало привкусом чего-то извращенно-порочного. Она выставляла меня на позор, насиловала и мучила, испытывала мое самообладание и, казалось, получала от этого какое-то удовлетворение, во всяком случае, похоже, это ее возбуждало.