— Ты слишком восприимчив к чарам искусства, — заметила она, не взглянув на меня. — Поспокойнее. Соблюдай дистанцию.
— Вы, конечно, правы, — сделал я вид, что уступаю ей. — Хотя, с другой стороны… вам известно нечто иное, что можно с этим сравнить?
— В каком смысле?
— По восторгу… Наслаждению… Любви.
Она подняла взгляд от сумки.
— Театр природы: жизнь, — она опустила в карман правую руку (будто что-то сжимая в кулаке) и села на стол, как Сребровласая Марианна.
— Согласен, — ответил я, чувствуя, что вдохновение меня не оставляет, — согласен, но при условии, что и этот театр будет иметь форму. А ее может ему дать только искусство… L'art. Во что бы превратился этот «театр жизни», если бы не маски и костюмы, прельстительные слова и песни, если бы не то очарование, за которым стоит артист?! В бесцветную массу или кич. Прозябание и скуку.
— Ты преувеличиваешь, явно преувеличиваешь, — она смотрела на меня сверху с дружелюбной снисходительностью.
— Преувеличиваю? Тогда подумайте, прошу вас, кем бы были все мы… да что мы!.. они, герои «Федры», и во что превратилась бы их трагедия, если отнять у них все, что они получили в наследство от своих создателей, артистов?… начиная от древнегреческих и кончая Расином. Без фундамента культуры, без табу и традиций, особенно без языка, без искусно составленной речи Ипполит был бы обычным самцом, в котором разыгралась похоть, а Федра… сукой в течке. А здесь у нас… Бог и сотворенный Адам в стиле Микеланджело или возвышенная аллегория человеческого разочарования, неосуществленности… И если уж об этом зашла речь, — опасаясь, что мне не хватит времени, я резко ускорил темп развития комбинации, — скажите, пожалуйста, какая из этих двух сцен произвела на вас большее впечатление? Признание Ипполита или признание Федры?
«Только скажи правду, прошу», — я опустил глаза, оживляя в памяти образ Мадам в театре, аплодировавшей после сцены, когда Федра сначала умоляла пасынка убить ее, а потом сама брала у него меч.
— Вторая, — услышал я. — А на тебя?
— Первая, — очнулся я от воспоминаний.
— Так я и думала.
— Почему?
— Потому что, как я вижу, ты сладенькое любишь… Вопреки тому, что декларируешь.
— А пани предпочитает горькое? — невольно смодулировал я памятную мне фразу Ежика.
— В искусстве — да. В жизни — нет, — она вынула руку из кармана и поправила юбку.
Я решил, что медлить нельзя.
Встал, подошел к полке, на которой стояли книги издательства «Плеяда», и вытянул из ряда том с драматургией Расина. Быстро отыскал «Федру», а там первый диалог Ипполита с Арикией.
— Вы не могли бы кое-что сделать для меня?.. — подошел я к столу. — Чтобы слегка подсластить жизнь… — и показал на раненую руку.
— Смотря что, — ответила она.
— Ах, ничего особенного!.. Пожалуйста, прочтите вот здесь, — я протянул ей открытую книгу и вернулся на диван.
Она посмотрела в текст и начала читать (даю в переводе):
— Немного дальше, — прошептал я, будто режиссер или суфлер.
Она прервала монолог Ипполита и начала со второй реплики Арикии:
— Простите, еще дальше.
— С какого же места? — спросила она с раздражением.
— От: «Преследовать, царевна?»
Она нашла это место и начала в третий раз:
— Как, государь?.. — вставил я по памяти последовавшее здесь восклицание Арикии.
Она с улыбкой взглянула на меня и продолжала: