Иначе говоря, прекрасную пани директрису не перестали любить, только любовь к ней приобрела специфическую форму. То есть, с одной стороны, на нее исступленно молились, прощая ее жестокость и забывая унижения, а с другой, на этот раз вслух — по углам, в сторонке, в сортире — страшно издевались над ней, безжалостно втаптывая в грязь сплетен и пошлых фантазий. Этими актами оскорбления и низвержения святыни заглушалась острая боль безответного чувства, но одновременно еще болезненнее становилось унижение, и приходилось употреблять недопустимые по своему бесстыдству слова, что после возвращения во внутренний алтарь и коленопреклоненной молитвы на свято чтимый образ оборачивалось очередной порцией боли и самобичевания.
Однако такая беда — эти дикие страсти и гнетущая атмосфера — не сразу стала нашим несчастным уделом. В начале своего правления Мадам Директриса не вела уроки французского в нашем классе, и все, о чем здесь идет речь, доходило до нас через вторые руки — в форме слухов и легенд о том, что происходило где-то в стороне от нас. Меня же это вообще почти не касалось — я тогда был слишком занят литературными делами. Волнующая всех тема стала для меня ближе, только когда я перестал заниматься общественной работой.
О чем же в это время болтала вся школа?
Наибольший интерес вызывала ее личная жизнь. С этой точки зрения Мадам представляла собой исключительно удобный объект для сплетен, домыслов и пересудов, ведь она была незамужней женщиной.
Как, кем и когда это было установлено, никто не мог бы сказать, тем не менее этот факт не вызывал сомнения. Действительно, она не носила обручального кольца, ее никогда не видели с мужчиной, который мог бы быть ее мужем, и — как гласила молва — она ни разу даже не упомянула о своей семье, что также служило уликой, так как любой преподаватель в тех или иных обстоятельствах обязательно о чем-то таком хотя бы обмолвился. Кроме того, однажды случайно проговорился Солитер. Расхваливая достоинства своего непосредственного начальства, вознося до небес ее энергию и организаторские способности, он имел неосторожность сказать следующую фразу: «Необходимо также принять во внимание тот факт, что она свободна от семейных обязанностей, которые лежат на всех нас, и это позволяет ей целиком посвятить себя работе в школе».
Исходная точка была определена, и началась разборка бесконечных комбинаций, возможных, по нашему мнению, при ее статусе незамужней женщины.
Незамужняя… Так что, старая дева или разведенка? (То, что она может быть вдовой, вообще не рассматривалось.) Если она разведенка, то кто был ее мужем и почему они развелись? И кто кого бросил? Он ее или она его? Если она его, то что могло стать причиной? Несходство характеров, различия в темпераментах? Муж был слишком страстным или, наоборот, холодным? А может быть, причиной стал кто-то третий? Она нашла себе кого-нибудь на стороне? При каких обстоятельствах? И так далее и далее, все мыслимые варианты.
Но можно было выбрать другой набор комбинаций: не разведенка, а старая дева, что возбуждало еще сильнее!
Старая дева… Тридцатилетняя! Даже тридцатилетняя с хвостиком! Она что же, еще девушка? Как-то не верилось. Тогда с кем, когда и где? В университетской аудитории? На практике? В студенческом общежитии? Не похоже на то. Тогда, может быть, в гостиничном люксе, в шикарных апартаментах, на роскошном ложе? И как обстоят дела сейчас? Сколько у нее свиданий в неделю? Где они встречаются и как это происходит? Она, конечно, состоит в связи, занимается, так сказать, свободной «собачьей» любовью, но сколько у нее партнеров? Один? Два? Много? Может быть, она привыкла их менять, как перчатки? И как же она не боится забеременеть, чем нас постоянно пугали? Она как-то предохраняется? Но как? Господи Боже, как?
Другой проблемой, которая вызвала всеобщий интерес и оживленную дискуссию, была ее предполагаемая партийная принадлежность. Правда, как и при расследовании ее семейного положения, опять ни у кого не было неопровержимых доказательств, однако в данном случае сомневаться не приходилось. Стало общим правилом, почти без исключений, что директор школы должен состоять в рядах партии.