Но насколько можно верить таким покаяниям – это уже другой вопрос.
Была ли на самом деле эта «новая жизнь»?
Прочитав «Биографию Толстого» Бирюкова, понимаешь, что «Моя исповедь» и «В чём моя вера» – ложь, но ничьё сердце не страдало так, как сердце Толстого, рассказывавшего эту ложь. Его ложь кровоточила сильнее, чем правда прочих.
Трагедией жизни Стриндберга была «открытость», трагедией жизни Толстого, как это ни прискорбно, не была «открытость», поэтому жизнь последнего закончилась трагедией, ещё большей, чем у первого.
Он знал всё. И при этом беззастенчиво выставлял эти свои знания напоказ. Беззастенчиво… Нет, как и мы, с определённым расчётом.
Стриндберг в своих «Легендах» рассказывает, что он пытался на собственном опыте узнать, мучительна смерть или нет. Но такой опыт – дело нешуточное. Он тоже оказался одним из тех, кто «хотел, но не смог умереть».
Он нисколько не сомневался, что по своей сущности реалист, но он идеализировал себя.
Вооружаться заставляет нас страх перед врагом, причём нередко перед несуществующим, воображаемым врагом.
Мы все стыдимся себя и в то же время боимся. Но никто честно в этом не признается.
Любовь – это поэтическое выражение полового влечения. Во всяком случае, половое влечение, не выраженное поэтически, не стоит того, чтобы называться любовью.
Он в самом деле был знатоком. Даже любви он не представлял себе, не связанной со скандалом.
Единственное чувство, общее для всех людей, – страх смерти. Видимо, не случайно самоубийство осуждается как акт безнравственный.
Защита Монтенем самоубийства в чем-то верна. Не совершающие самоубийства не просто не совершают его. Они не могут его совершить.
Если хочешь умереть, можешь умереть в любое время. Попробуй сделать это.
Завершив одну революцию, начнём новую. Тогда мы сможем ещё сознательнее, чем сегодня, испытывать тяготы жизни.
Майнлендер предельно точно описывает прелесть смерти. Действительно, испытав в какой-то момент прелесть смерти, вырваться из её лап нелегко. Более того, кружась вокруг неё, мы всё больше и больше приближаемся к ней.
Все необходимые в жизни идеи исчерпаны в «азбучной танке».
Наследственность, обстоятельства, случайность – вот три фактора, определяющие нашу судьбу. Радующиеся могут радоваться, но осуждать других – безнравственно.
Насмехающиеся над другими боятся насмешек над собой.
Дайте мне Швейцарию. Или хотя бы свободу слова.
Человеческое, слишком человеческое, как правило, нечто животное.
Он был убеждён, что негодяем мог бы стать, но идиотом никогда. Прошли годы – негодяем он так и не смог стать, а идиотом стал.
О, греки, сделавшие Юпитера богом отмщения! Вам было ведомо всё.
Но это показывает в то же время, сколь медленно прогрессирует человечество.
Мудрость человека несопоставима с мудростью народа. Если бы только оно было попонятнее…
Он был предан своей матери. Зная, конечно, что его ласки и поцелуи служат чувственному утешению матери-вдовы.
Он был поэт-сатанист. Но, разумеется, в реальной жизни он лишь однажды покинул своё безопасное убежище и достаточно натерпелся.
Однажды из-за совершённого пустяка он решил покончить жизнь самоубийством. Но покончить с собой из-за такого ничтожного повода – это ранило его самолюбие. С пистолетом в руке он произнёс надменно: «Даже Наполеон, когда его укусила блоха, подумал лишь: “Чешется”».
Он был левее ультралевых. И поэтому презирал ультралевых.
Особенность нашего характера, самая примечательная особенность – стремление преодолеть наше сознание.
Больше всего нам хочется гордиться тем, чего у нас нет. Вот пример. Т. прекрасно владеет немецким, но на его столе всегда лежат только английские книги.
Никто не возражает против низвержения идолов, но в то же время не возражает и против того, чтобы его самого сделали идолом.