То, как Басё продолжил первую строку: «Я сломал его, недолго пробыв в хижине», напоминает свист в воздухе палки Дэ Шаня, буквально захватывает дыхание. Ужасно, что ему пришла на ум такая строка. Смог ли бы тот же Бонтё поднять после этого на него глаза?
У Бонтё есть такая строка:
Такое продолжение предложил Бонтё – достаточно слабое. Способный, но не выдающийся человек, кувыркнись он хоть сто раз, безусловно, не способен найти продолжение этой строки Басё.
Вдохнуть жизнь или убить всего в семнадцати слогах – меня поражает, как свободно владеет этим Басё. Стихи западных поэтов японцы не считают такими уж интересными, может быть, потому, что не понимают их. «Да, действительно» – лишь так они проявляют свой интерес к европейскому стихотворению. Точно так же смогут ли европейцы, сколько им ни объясняй, понять величие Басё – это вопрос вопросов.
Я вижу сидящую на ветке стрекозу. Её четыре крылышка не горизонтальны: два передних идут под углом тридцать градусов. Стоило подуть ветру, эти крылышки сразу же подстроились под него. Ветка колышется, но стрекоза не улетает, спокойно колышется вместе с ней. Всмотревшись, видишь, что вслед за усилением или ослаблением ветра сильно меняется и угол наклона крылышек. Красноватая стрекоза. Ветка, на которой сидела стрекоза, сухая. Я увидел её, стоя на утёсе.
Есть много новелл, в которых я описываю своё детство. Но лишь немногие из них написаны так, будто это ощущения ребёнка. Сразу ясно, что написаны они взрослым человеком, возвратившимся в свои детские годы. В этом смысле новый подход предложил Джеймс Джойс.
Во всяком случае, «Портрет художника в юности» Джойса написан так, как ощущает происходящее ребёнок. Или, возможно, создаётся впечатление, что хотя бы частично так ощущал ребёнок. Всё же это редкость из редкостей. Вряд ли найдётся другой человек, способный написать подобное произведение. Думаю, это было правильным решением прочитать его.
В «Дневнике Татимондо» 25 января Коё позволил своим ученикам вместе с ним сделать свои записи: так сказать, соединить орхидею с травой. Фуё высказал пожелание «быть ростом в один сун», Сюнъё – «дожить до сорока», а Коё высказал пожелание, чтобы «на европейском континенте был установлен мраморный памятник японскому трёхстишию». Сюнъё уже имел в своей библиотеке китайский роман «Путешествие на Запад», Фуё – самые разные иероглифические словари, Коё – европейскую энциклопедию. В отличие от своих учеников Коё был чрезмерно увлечён Западом. Неприятным в этом было то, что возникало желание именно в этом усматривать величие Коё. В записи от 23 января есть такие строки: «Сегодня вечером (Я) – написал Я и подумал: просижу теперь до рассвета. И всё равно не закончу рукописи. Перепачкаю в угле кимоно – ведь ночь холодная». Я читал их с радостью. (Я) – это (Я) «Золотого демона».
– Сестра, что это?
– Дземмай – папоротник.
– Значит, ты собираешься сварить потом папоротниковый кофе?
– Ну и дура же ты. Лучше бы помолчала. Твои слова ставят меня в идиотское положение. Это кофе гэммай – из неочищенного риса.
Старшей сестре лет четырнадцать-пятнадцать, младшей – двенадцать. Сёстры с альбомами для этюдов отправляются рисовать с натуры. День дождливый, и натурой они служат друг другу. Их отец элегантный человек лет пятидесяти. Видимо, он тоже имеет склонность к живописи.
Мокубэй всегда был одет в чёрное кимоно хабутаэ из дорогой шёлковой ткани. Это было похоже на роскошь, но некоторые говорили, что так даже экономнее. По их словам, он, человек всё же молодой, хотя и понимал всю прелесть желания иметь более скромное кимоно, но, до того как надеть хабутаэ, перепробовал множество дел. Эти слова вполне подходят для того, чтобы написать художественное произведение. Какое лучше всего – я представляю себе, хотя и туманно, но, прежде чем отправиться в путь навстречу этой идее, мне бы всё-таки хотелось испробовать и другие маршруты. Чем довольствоваться лёгкой добычей, я бы предпочёл положиться на молодёжь. Может быть, успокоить себя этим не столь уж похвально, ведь я всё-таки сын греха.
Если хочешь изобразить страстную любовь мужчины и женщины, то без рассказа об их физической близости не обойтись. Однако должностные лица запрещают это. Поэтому писатель в своём рассказе вынужден идти окольным путём, скрашивая детали и многое скрывая. «Цзинь, Пин, Мэй» – это роман о не имеющей себе равной во все времена страстной любви, и о физической близости в нём рассказывается откровенно, без всякого стеснения. Если бы должностные лица были не так придирчивы, появились бы, несомненно, романы, пусть и не столь откровенные, но гораздо глубже, чем сейчас, изображающие страстную любовь.