Сегодня, когда я зашёл к Катори Ходзуме, он показал мне три подставки для крышки от чайного котелка. Одна из них была похожа на маленький железный таганок. Все три были разной формы. Разной, конечно, но, поскольку это были подставки, они отличались совсем немного пропорциями трёх ножек и кольца. Но все три явно были не похожи одна на другую. И чем дольше я смотрел на них, тем разительнее становилось это различие. Одна создавала впечатление величественности. Другая отличалась простотой, безыскусственностью. На третью невозможно было смотреть. Подумав о том, как сильно разнятся между собой эти предельно простые вещи, я понял, что искусство страшно. Понял, что один удар, один поклон нужно делать, не только когда ваяешь Будду. Понял, что если хотя бы мысленно сравнить то, что мы создаём, с творениями великих мастеров, то написанное нами, всё без исключения, не жаль бросить в огонь. Чем больше я думал над этим, тем яснее осознавал, что во всей Вселенной лишь искусство бездонно.
Раньше, чем зачерпнуть чай в котелке, раньше, чем пить его, рассматривают чашку. Это обычное поведение любого японца, но европеец делает это крайне редко. В европейских романах вряд ли могут появиться слова: «Какая прекрасная чашка». Возможно, это происходит потому, что японцы преданы искусству. Или, возможно, потому, что японское искусство проникает в самые укромные уголки. Ричь, например, прекрасный керамист, но, глядя на то, как сделаны его тарелки и чашки, видишь, что нижняя часть обработана без должного старания. И если кто-то и обратит на это внимание и скажет, что о таком пустяке не стоит и говорить, я сразу же за этими словами почувствую европейца.
Вульгарность и утончённость исходят из разницы характеров. Ненавидеть вульгарность и радоваться утончённости – из этого исходит каждый человек. Однако вульгарность и утончённость, с одной стороны, и чистота и грязь – с другой, сами различаются между собой. Чистота и грязь – это не просто разница характеров. Они представляют собой пронизывающее всю нашу жизнь нечто чрезвычайно важное, глубоко укоренившееся в человеческой личности. Уважение к чистоте и презрение к грязи должны перейти в сферу критики, выходящей за рамки симпатии или антипатии. Сегодня вечером я взял написанный Кикути Каном «Рай», и хотя этот роман и может быть назван вульгарным, в целом он не загрязнён вульгаризмами. Доказательством может служить то, что, во всяком случае, лексика в этом произведении абсолютно полноценна. Хотя нельзя сказать, что использовавшиеся слова можно назвать единственно возможными, но в то же время слова-пугала тоже встречаются нечасто. Этот роман сделан так, как должен быть сделан, таких романов больше нет. А вот несколько достаточно крупных писателей создали произведения, источающие вонь неоправданных вульгаризмов. Вульгарность и утончённость, как я уже говорил, исходят из разницы характеров. Поэтому с точки зрения оценки романа Кикути любой человек вправе заявить, нравится он ему или нет. Однако, определяя его художественную ценность, критики, поскольку роман непозволительно вульгарен, непременно обругают его и в первую очередь те места, которые им понравились. В то же время с точки зрения творческого процесса роман Кикути нерасторжимо слит с характером автора. Вульгарность романа ни в коем случае нельзя рассматривать как результат небрежности его написания. И если другие писатели, обычно с восторгом провозглашающие утончённость, бездумно последуют творческому методу Кикути, то, несомненно, впадут в болезнь неоправданных вульгаризмов. По своему характеру я очень далёк от Кикути, поэтому мои пристрастия, касающиеся вульгарности и утончённости, во многом не совпадают с пристрастиями Кикути. Но если говорить о чистоте и грязи, мы стоим на одних позициях.