Недавние воспоминания – это фильм «Доктор Калигари». (Я обнаружил, что, пока шёл фильм, паук протянул паутину к ручке моей палки. Помню, этот паук произвёл на меня гораздо худшее впечатление, чем экспрессионистский фильм.) Другое дело – русская циркачка. Все эти воспоминания сегодня согревают меня. Но самый большой след оставила в моём сердце картина, нарисованная Сато-куном: картина, как по винтовой лестнице спускается стайка девушек, игравших купидонов.
В один из весенних вечеров мне тоже привелось увидеть в коридоре за кулисами оперы этих девушек. Они, как и писал Сато-кун, одна за другой спускались по винтовой лестнице. На них были прозрачные голубые туники, за спиной – розовые крылышки, в руках – золотые луки… Колорит был как бы подёрнут дымкой, преобладали мягкие, приятные пастельные тона – всё соответствовало тому, что написал Сато-кун. Глядя с менеджером N. на то, как они спускаются, я заметил, что одна из девушек совсем поникла. Ей было лет пятнадцать-шестнадцать. Мельком взглянув на неё, я увидел её тонкое осунувшееся лицо и подумал, что она страдает малокровием. Я сказал N-куну:
– Эта девушка-купидон совсем пала духом. Наверное, помощник режиссёра изругал её.
– Какая? A-а, вон та? У неё несчастная любовь, – небрежно бросил N-кун.
Этот спектакль, в котором выходили купидоны, был, несомненно, комической оперой. Однако жизнь такова, что даже в комическую оперу нет, видимо, необходимости привносить мораль. Но так или иначе на покрытой лаврами и розами, залитой огнями рампы сцене, всплывающей в моей памяти, и сейчас тенью появляется всё та же девушка-купидон, у которой несчастная любовь.
О жизни дикаря
Продолжение
У Андреева есть сценка, как крестьянин ковыряет в носу, у Франса – как старуха мочится, но ни в одном романе я не встречал сценки, как человек испускает неприличные звуки.
Говоря это, я имею в виду западную литературу. В японских же рассказах такое можно увидеть. Один из них – рассказ Аоки Кэнсаку о девушках-работницах. Две девушки, бежавшие с фабрики, устроились на ночёвку в стоге сена. На рассвете они проснулись. Одна из них издала неприличный звук. Другая тихонько захихикала. Я помню, именно так и было. Если память мне не изменяет, сценка эта сделана с большим вкусом. Прочитав её, я и сейчас испытываю уважение к мастерству Аоки.
Другое такого же рода произведение, рассказ о мальчишках-хулиганах, принадлежит Накатогаве Китидзи. Месяца три-четыре назад он был напечатан в газете «Санди майнити» и многим читателям, я думаю, знаком. Женщина, которую уламывали мальчишки-хулиганы, в самый опасный момент вдруг издала неприличный звук, и тем самым возникшая с таким трудом эротическая атмосфера в мгновение ока улетучилась. При этом женщина сохраняла удивительное спокойствие, а у мальчишек пропало всякое желание прикасаться к ней. Вот какой это был рассказ. Он тоже написан с большим искусством.
То, что произошло с девушкой-работницей у Аоки, вполне могло и не происходить, а вот женщина из рассказа Накатогавы должна была сделать то, что сделала, иначе бы рассказ не получился. Поэтому можно утверждать, что эффект, достигнутый автором, в будущем должен сыграть весьма важную роль в его творчестве.
Но эти произведения относятся к новой литературе. Ещё в «Повествованиях, собранных в Удзи» говорится, будто о Тодайнагоне Тадаиэ рассказывали, что однажды он, придворный высокого ранга, услыхав слова прелестной чувственной придворной дамы, что глубокой ночью луна светит ярче, чем днём, нетерпеливо привлёк её к себе, но женщина издала звуки в такт слову «негодую». Услыхав их, Тадаиэ сказал, что у него оборвалось сердце. «Свет ещё не видывал такого, уйду в монахи», – решил он. Но если вдуматься, вряд ли стоило постричься в монахи от того, что женщина издала неприличные звуки. Тадаиэ только потому, что услышал их, нашёл единственное средство – постричься в монахи, но, кажется, ограничился тем, что немедленно ретировался с места происшествия. Всё же, критически разбирая рассказ Накатогавы в плане историко-литературном, нельзя говорить о недостаточной тонкости людей давних времён. Видимо, сам Накатогава не ожидал выпавшего на его долю успеха. Но поскольку успех был несомненным, я решил рассказать здесь об этом.
Европеец, надевший парадное кимоно с гербами, выглядит комично. Или выглядит настолько комично, что редко встаёт вопрос, выглядит ли европеец мужчиной вообще. Драму в стихах «Женщина и тень» Поля Клоделя тоже высмеивали, поскольку она была написана европейцем, как бы надевшим парадное кимоно с гербами. Но о том, насколько прекрасен или безобразен облик данного человека как мужчины, нужно судить независимо от того, в парадном он кимоно с гербами или во фраке. Те, кто критически анализирует «Женщину и тень», вопреки ожиданиям, к этому вопросу относятся с полным безразличием. Такое игнорирование проблемы облика европейца как мужчины огорчило посла-француза.