Попробуем перенести место действия этого произведения в Персию или Индию. В этом случае вме-сто цветов персика появились бы цветы лотоса, вместо жены древнего самурая танцевала бы скорее всего принцесса, и тогда даже злоязычные критики не стали бы, как они делают это сейчас, безапелляционно ставить под сомнение сказанное автором. Тем более что мистики, не жалевшие восторгов в критической оценке даже этого произведения, несомненно, готовы будут умереть во имя наивысшего блаженства, которое они от него получат. Вот какой урон несёт посол Клодель из-за какого-то парадного кимоно с гербами.
Однако в любом случае восприятие парадного кимоно с гербами независимо от того, о каком времени идёт речь, далеко не лишено интереса. Действительно, «Женщина и тень» и как японское произведение, и как европейское удивительно несуразно. Но его несуразность объясняется не отсутствием мастерства. Она – следствие непонимания искусства Японии, искусства японцев. И не потому, что автор решил нарисовать тигра, а вышла кошка. Просто он не мог отличить кошку от тигра и рисовал их совершенно одинаково. Чуть было не став тигром, он, подобно критику, чуть было не ставшему писателем, не может даже ради приличия быть назван интересным автором. Однако, если бы ему удалось стать одним из тех удивительных животных, не имеющих отношения ни к кошке, ни к тигру, на которых исстари зарабатывали балаганщики, он облагодетельствовал бы их. Но для нас такое животное не представляло бы никакого интереса, и мы не заплатили бы за входной билет ни сэна.
Сказанное мной касается не только «Женщины и тени». То же можно сказать о стихах Эредиа «Самурай» и «Даймё». Эти произведения можно, пожалуй, назвать странными. Но в этой странности скрыт определённый шарм, свойственный, если говорить доброжелательно, голландской цветочной вазе, а если недоброжелательно – экспортным товарам самурайских торговых фирм. Не признавать в них хотя бы этого шарма значило бы недостойно клеветать на них. Я убеждён, что и произведения японцев, получивших известность в Европе, например Ногути Ёнэдзиро или Кори Торахико, обязаны такой известностью главным образом содержавшемуся в них этому самому шарму. Я, разумеется, не собираюсь подвергать резкой критике произведения названных писателей. Я считаю самым настоящим счастьем обоих этих писателей, что их произведения тепло встречены доброжелательными европейцами, и выражаю сожаление послу Клоделю, что его произведение отвергнуто недалёкими японцами.
По слухам, посол Клодель почему-то сомневается в способности японцев оценивать произведения японского искусства последнего времени. Действительно, моя критика таких произведений, как «Женщина и тень», возможно, недопустима. Однако обратимся к оценке европейцами произведений японского искусства независимо от того, к какому времени они относятся… Так вот: я не мог скрыть сочувствующей улыбки послу Клоделю, зевавшему в прошлый вечер, когда он смотрел пьесу Сакурамы Кинтаро «Река Сумидагава» в театре «Хосокавако». В выставлении напоказ своего дилетантства мы с послом Клоделем стоим один другого. Ваше превосходительство посол Клодель, прочтите это, имея в виду, что я не хотел обидеть вас.
Я узнал о смерти Пьера Лоти. Вряд ли есть необходимость много говорить об авторе таких произведений, как «Госпожа Хризантема», «Японская осень» и других. За исключением Коидзуми Якумо Пьеру Лоти было больше, чем всем остальным европейцам, предначертано судьбой любить несравненную гору Фудзи-сан, камелии и женщин в японских нарядах. Для нас, японцев, потеря такого человека событие неординарное.
Лоти не принадлежал к великим писателям. По сравнению с современными ему литераторами он не был фигурой выдающейся. Лоти дал новое описание чувств, новую лиричность, но не дал нового взгляда на жизнь, новой морали. Это, конечно, не нанесло смертельного удара Лоти как деятелю искусств. Если только даже в самом скромном бумажном фонарике горит огонь, он достоин уважения. И не стоит презирать его за то, что он не может, как плащ, спасти от дождя. Человеческая натура такова, что, когда идёт дождь, не прибегают к бумажному фонарику, а пользуются плащом. В общем, нужно быть готовым к тому, что, исходя из особенностей человеческой натуры, постоянное провозглашение принципа искусства для искусства абсолютно неэффективно, точно так же как рекомендация во всех случаях прибегать к помощи бумажного фонарика. Мы чернорабочие, бредущие по жизни, напоминающей улицу, на которую обрушился ливень. Но Лоти не дал нам ни одного плаща. Вот почему мы к имени Лоти не прибавляем эпитета «великий». Во все времена великий деятель искусств – это тот, кто всегда может предложить плащ всем: и монаху, и простолюдину.