Хотя Лоти в течение ряда лет и был «человеком» литературного мира Франции, но «силой» литературного мира Франции не был, поэтому его смерть фактически не окажет на этот мир особого влияния. Только мы, японцы, о чём я уже говорил, скорбим по недавно усопшему французскому морскому офицеру Жюльену Вийо, писавшему романы о прекрасной Японии. Япония, изображённая Лоти, представляет собой лишённую правды картину в значительно большей мере, чем Япония, изображённая Хирном. Причём фактом, не допускающим возражений, является то, что картина эта идиллическая. Наши сёстры, будь то Окику-сан (Хризантема), будь то Оумэ-сан (Слива), после появления романов Лоти начали свой путь по парижской брусчатке. Нам бы хотелось выразить Лоти свою признательность за это. Хроника жизни Лоти в общих чертах такова.
Лоти родился 14 января 1850 года в Рошфоре, в семнадцать лет поступил во флот, в 1906 году стал капитаном первого ранга (получил это звание в возрасте пятидесяти семи лет).
Первое произведение относится к 1879 году, ему исполнилось ровно тридцать лет, когда был опубликован роман «Азиадэ». Через год, в 1880-м, выпустив «Рараю», он обрёл популярность. Два года спустя этот роман был переиздан под названием «Брак Лоти».
Роман «Госпожа Хризантема» был опубликован в 1887 году, а «Японская весна» – в 1889-м.
В члены Французской академии он был избран в 1891 году, когда ему было сорок два года.
По сообщению Международного телеграфного агентства, он умер десятого числа в Андайе в возрасте семидесяти трёх лет.
Сакура. Чистая свежесть после дождя. Чашечки цветов обнимают красные лепестки.
Дуб. Наконец я раскрою почки. Чуть сероватые почки.
Бамбук. У меня до сих пор желтуха.
Банановое дерево. Ой, стекло зелёной лампы разбило ветром.
Слива. Почувствовала озноб – это ползут по мне полчища гусениц.
Японская аралия. Щекотно, это налетел коричневый пух.
Индийская сирень. Ну что вы, ещё рано. Сами видите – на мне и других деревьях совсем голые ветки.
Рододендрон. Не нужно шу… шутить. Мне всегда некогда, поэтому в нынешнем году на мне распустились светло-сиреневатые цветы необычно рано.
Кактус. Меня можно выращивать где угодно. Мне всё равно.
Гранатовое дерево. Кажется, все мои ветки покрыты блохами.
Мох. Ещё не проснулся?
Камень. Поспать бы ещё немножко.
Клён. «Недолго цветёт молодой клён» – действительно недолго. Ничем не примечательный чистый желтовато-зелёный цвет. О-о, за сёдзи зажгли свет.
Я бреду в одиночестве по улице, залитой весенним солнцем. Навстречу мне идёт отец кровельщика. В это время года он, как обычно, в тёмно-синем пиджаке, фетровой шляпе и резиновых сапогах. Какие огромные сапоги! Не только колени… они до половины прикрывают бёдра. Когда он надевает такие сапоги, кажется, что не надел, а провалился в них.
Заглядываю в знакомую мне антикварную лавку. На полке красного дерева, напротив входа стоит фарфоровая бутылочка для сакэ Мусиакэ. Форма горлышка выглядела удивительно непристойно. Я уже когда-то видел старинную бутылочку Бидзэн с горлышком как приоткрытые губы; их хотелось поцеловать. Там же стоит тарелка с синим рисунком. Под ветвями тёмно-синей плакучей ивы изображён такой же тёмно-синий человек с немыслимо длинной удочкой. Кто бы ещё захотел заглянуть сюда, подумал я, так это Муроо Сайсэй, но он сейчас в Канагаве!
Я бреду по улице дальше. В овощной лавке лежат клубни стрелолиста. Очень привлекательный цвет кожуры: похож на зелень старинной, покрытой эмалью керамики. Может быть, купить? Брось врать. Ведь прекрасно знаешь, что не собираешься покупать. Не могу понять, почему мне так нравится врать даже самому себе. А вот лавка, где продают птиц. Сколько же в ней набито этих самых клеток. Ой, в клетке с синицами с удовольствием восседает сам хозяин лавки!