Точно так же и отличная от Тикамацу позиция самих Кураты и Кикути продиктовала изменения в описаниях, содержащихся в «Записках о расцвете и упадке домов Минамото и Тайра», которые демонстрируют характер этих изменений. Курата рассказывает о смерти дочери Сюнкана, Кикути – о том, какой плодородной была земля на острове. Таков Сюнкан этих писателей, что оказалось удобным для изображения и «страдающего Сюнкана», и «нестрадающего Сюнкана». Сюнкан, каким представляю его я, сходен с Сюнканом Кикути. Только его Сюнкан видит источник умиротворения в жизни для людей, а мой – не только в этом.
Сюнкан в пьесах театра Но и Театра марионеток остаётся в полном одиночестве на заброшенном бесплодном острове, но всё равно он предстаёт перед зрителем во всём своём величии. Только я сегодня не могу воспринять это его величие.
Примечание. Сюнкан, каким он изображён в «Записках о расцвете и упадке домов Минамото и Тайра», – мудрый мыслитель и в то же время любитель женщин. Именно в этом я неуклонно следовал «Запискам». Он слагал стихи намного хуже Ясуёри и Нарицунэ. Видимо, сильный в дискуссиях, он был слабым поэтом. В этом я тоже не изменил неуклонному следованию «Запискам». Хотя дьявольский остров в «Записках» и не остров Таити, но и не нагромождение голых скал. Судя по описаниям острова, содержащимся в «Записках», даже если отбросить отвращение городского жителя к захолустью, то и тогда страх перед ним предстанет близким сердцу этого жителя – таких островов можно немало найти в «Записях обычаев и земель».
Особенностью иероглифов является то, что, кроме передачи определённого значения, они вызывают ещё и эстетические чувства самой своей формой. Слоговая же азбука – всего лишь знаки фонетические, имея в виду, разумеется, их употребление. Прародители знаков слоговой азбуки – иероглифы. Более того, употребляясь всегда вместе с иероглифами, они, естественно, своей формой, как и иероглифы, тоже рождают определённые эстетические чувства. Некоторые знаки вызывают ощущение покоя, другие, наоборот, – непокоя.
Такова одна из возможностей иероглифов и слоговой азбуки. Что же из этого следует?
У меня иногда возникает предубеждение против формы знаков хираганы. Некоторые из них я стараюсь по возможности не употреблять. Один из них напоминает мне согнутый гвоздь, не способный закрепить предшествующий ему кусок фразы. А знаки катаканы меня успокаивают. Видимо, они кажутся мне более совершенными, чем знаки хираганы. А может быть, чаще употребляя хирагану, я привык к ней, и поэтому моя реакция на знаки катаканы притупилась.
Недавно из-под песков Египта и лавы Гераклеи извлечены памятники письменности греков. Они относятся к 350–150 годам до нашей эры, то есть к промежуточному периоду между эпохами Афин и Рима. Это трактаты, стихи, драмы, речи, заметки, письма – может быть, найдено и ещё что-то. Среди авторов есть и весьма известные. Названы некоторые имена. Немало, естественно, и безымянных документов. Как близки нам по идеям эти разрозненные памятники письменности, переведённые на современный язык! Например, философ Полистрат, принадлежащий к эпикурейцам, утверждает: «Чтобы избавиться от лжи и тягот и сделать жизнь человека свободной, нужно знать великий закон сотворения всего живого». А Керкедо, философ, примыкавший к так называемым «киникам», заявив с возмущением: «Несправедливо, что распутники и скупцы купаются в роскоши и лишь я один беден!.. Неужели справедливость слепа, как крот? Неужели глаза Фемиды (богини справедливости) застланы пеленой?» – высказывает такую смелую мысль: «Пусть всё останется как есть, и пусть моей долей будет спасать больных и милосердствовать бедным». Лет за тридцать до него Феникс из Колофона сочинил такое сатирическое стихотворение: «Каждый хочет дружить с богачом. Имея деньги, легко обрести любовь богов. Но стоит обеднеть, и тебя возненавидит даже мать родная». Наконец, Диоген указывает путь спасения: «По-моему, люди испытывают неисчислимые страдания от самых нелепых вещей… Я уже старик. Моя жизнь на закате. Занимаюсь лишь тем, что проповедую своё учение… Все люди Вселенной погрязли во лжи. Словно стадо немощных овец».