Миура умолк и снова перевёл взгляд на небо, которое чёрным пологом нависало над особняком Кимацуура. Пока не было и намёка на то, что вот-вот, озарив облака, взойдёт луна. Я закурил сигару.
– Что случилось потом?
– Вскоре я понял, что любовь между моей женой и её кузеном тоже фальшива. Если начистоту, я узнал, что у него интимная связь не только с моей женой, но и с госпожой Нараяма. Как узнал это, сейчас, я думаю, не столь важно. Скажу только, что случайно застал их на тайном свидании.
Стряхивая пепел в воду, я вспомнил ту дождливую ночь и неожиданную встречу у входа в «Икуинэ».
– Для меня это стало первым ударом, – спокойно продолжал Миура. – Я утратил половину оснований, чтобы одобрять их связь. Больше я не мог благосклонно смотреть на интимные отношения жены с кузеном: ты как раз приехал из Кореи, – и стал размышлять, как бы их разлучить. Тогда я ещё верил, что, несмотря на ложь кузена, моя жена его искренне любит, поэтому, а также ради счастья жены, счёл необходимым вмешаться. Они оба не догадывались, что я давно знаю про них. Поэтому они, – по крайней мере, жена, – вероятнее всего решили, что мною движет ревность. С тех пор она стала враждебно ко мне относиться и даже шпионить за мной, да и на тебя смотрела с подозрением.
– Действительно, она как-то подслушивала наш с тобой разговор за дверью кабинета.
– Вполне возможно: эта женщина и не на такое способна.
Мы помолчали, глядя на чёрную воду. Наша лодка миновала мост Оумаябаси и, оставляя на речной глади едва заметный след, подошла к Комакате.
– Я всё-таки продолжал верить в честность жены, – продолжал Миура свой рассказ, – и ещё сильнее страдал из-за того, что она не только не хотела меня понять, но даже возненавидела. С самой нашей встречи на вокзале в Синбаси я пытался забыть раздиравшие мне сердце сомнения…
Неделю назад слуга по ошибке принёс мне в кабинет письмо, предназначавшееся жене. Думая, что письмо от её кузена, я его вскрыл и обнаружил, что читаю любовное послание от неизвестного мне мужчины. Чувства, которые жена питала к кузену, тоже были далеки от чистой любви. Я получил второй, более жестокий удар, который вдребезги разбил мои идеалы. Однако меня охватило какое-то печальное спокойствие, словно груз ответственности, давивший мне на плечи, в один миг исчез.
Миура умолк. И тогда из-за складов Намигуры выплыла кроваво-красная полная луна. Я и вспомнил эту историю, увидев Кикугоро в европейской одежде, именно потому, что театральная луна на гравюре Ёситоси была похожа на ту, которую мы наблюдали с лодки, потому что вспомнил овальное лицо Миуры в лунном свете и расчёсанные на пробор длинные волосы. Глядя на луну, Миура вдруг с тяжёлым вздохом сказал:
– Помнишь, однажды ты осудил повстанцев Симпурэн, назвав их идеалы детской мечтой? Значит, в твоих глазах моя супружеская жизнь…
– Да. Видимо, тоже походила на детскую мечту. Но ведь и Просвещение, которого мы сейчас так жаждем, через сотню лет превратится всего лишь в детскую мечту. Верно?
Тут подошедший к нам сторож напомнил, что мы засиделись допоздна и выставку пора закрывать. Мы с виконтом медленно поднялись со скамьи, ещё раз оглядели висевшие вокруг гравюры и эстампы и молча вышли из зала, который уже начал погружаться во тьму. Мы и сами казались себе призраками прошлого, сошедшими с картин той выставки.
Мадонна в чёрном
В юдоли слёз пребывая, взываем к милости твоей… О всепрощающая и всеблагая, о сострадательная и добродетельная Пресвятая Дева Мария!
– Ну, как вам? – спросил Тасиро, поставив на стол фигурку Марии Каннон.
Статуэтки, изображающие Марию Каннон, делались обычно из белого фарфора и были в ходу у католиков в те времена, когда исповедовать христианство в Японии запрещалось, однако фигурку, подобную той, что показал мне Тасиро, непросто найти в музеях или на полках у коллекционеров. Во-первых, она, сантиметров тридцати в высоту, была почти вся, кроме лица, вырезана из чёрного дерева. Кроме того, ожерелье на шее в виде орнамента из крестов, выполненное чрезвычайно искусно, было инкрустировано золотом и перламутром. На лице из слоновой кости алели губы – видимо, сделанные из коралла.
Я скрестил руки на груди и молча разглядывал прекрасный лик этой «Мадонны в чёрном». Что-то в чертах её вырезанного из кости лица показалось мне странным. Впрочем, нет, даже не странным. У меня возникло ощущение, будто она глядит с недоброй усмешкой.