Конечно, никаких секретов бессмертия она не знала. Вероятно, она задумала дать Гонскэ невыполнимое поручение и оставить его в услужении ещё на двадцать лет. Гонскэ, как только услышал приказ, в мгновение ока забрался на сосну.
– Выше! Карабкайся выше, ещё выше! – кричала жена лекаря, стоя на крыльце.
И вот уже Гонскэ в хаори с гербами оказался на самой верхушке высокой сосны, что росла во дворе у лекаря.
– А теперь отпусти правую руку!
Гонскэ, крепко держась левой рукой за ветку, осторожно разжал пальцы на правой руке.
– Теперь отпускай и левую!
– Эй, постой! – вмешался лекарь. – Если и впрямь отпустит левую руку, он ведь рухнет на землю. Внизу камни, он же костей не сосчитает!
Лекарь тоже вышел на крыльцо и с беспокойством посмотрел на Гонскэ.
– Ну-ка не мешай! Я всё улажу. Ну, Гонскэ, делай что велено!
Она ещё не успела договорить, как Гонскэ, решившись, отпустил и левую руку. Разумеется, человеку, который взобрался на верхушку дерева и перестал держаться за него руками, не остаётся ничего другого, кроме как упасть. И фигура Гонскэ в хаори с гербами действительно отделилась от верхушки сосны, но он почему-то не упал, а замер в ясном небе, словно марионетка, которую держит невидимый кукловод.
– Благодарю вас! Вашими заботами я смог наконец стать святым.
Гонскэ отвесил поклон, а потом как ни в чём не бывало зашагал по голубому небу и, поднимаясь всё выше и выше, вскоре скрылся в облаках.
Никто не знает, что было потом с лекарем и его женой. Сосна, что росла у них во дворе, прожила ещё много лет. Говорят, что известный торговец Тацугоро Ёдоя велел перенести огромное дерево в свой сад, чтобы зимой любоваться заснеженными ветвями.
Рыбный рынок
Это произошло прошлой весной. Однажды вечером, часов около девяти, когда дул холодный ветер и светила ясная луна, Ясукити с тремя приятелями – поэтом Росаем, художником Футю и мастером по лаку «макиэ» Дзётаном – шёл по Рыбному рынку. Я не называю настоящих имён этих людей, но все трое были признанными мастерами, каждый в своей области. Особенно Росай, который к тому же был немного старше других и давно уже сделал себе имя новатора в поэзии хокку.
Все мы были изрядно пьяны. Впрочем, если учесть, что Футю и Ясукити были трезвенниками, а Дзётан известным пьяницей, их поведение, в общем, мало чем отличалось от обычного. Только что Росай не совсем твёрдо держался на ногах. Поддерживая его с двух сторон, мы шли по направлению к Нихонбаси по улицам, залитым лунным светом, продуваемым ветром и пропахшим свежей рыбой.
Росай был коренным эдосцем, ещё его прадед водил близкую дружбу с Сёкусаном и Бунтё. К тому же он принадлежал к весьма влиятельному семейству; вряд ли здесь, на Рыбном рынке, нашёлся бы человек, ничего не слышавший о лавке Марусэй. Впрочем, Росай давным-давно передоверил кому-то семейные дела, а сам жил в своё удовольствие: бродил по росистым горным тропам, сочинял трёхстишья, занимался каллиграфией и резьбой печатей. Всё это, вместе взятое, придавало ему какой-то особый шик, которого не было у нас. Он держался свободнее, чем принято в нашем торговом квартале, хотя ничего аристократического в его манерах тоже не было, – одним словом, не простая рыбёшка, а что-то вроде суси из тунца…
Росай шёл, размахивая руками, будто ему мешали рукава пальто, и что-то оживлённо говорил, хотя его давно уже никто не слушал. Только Дзётан, тихонько посмеиваясь, время от времени поддакивал ему. Так незаметно мы дошли до конца рынка. Всем показалось очень обидным уйти просто так. Тут как раз подвернулся европейский ресторанчик: сбоку в лунном свете белел норэн. Даже Ясукити не раз слышал о нём.
– Войдём?
– Почему бы и нет?
И мы, теперь уже под предводительством Футю, ввалились в тесный зал.
Там, за длинным узким столом, уже сидели двое. Один – парень с Рыбного рынка, второй, очевидно, из рабочих, мы его видели впервые. Втиснувшись за тот же стол, мы сели по двое, друг против друга. Заказали на закуску гребешки фри и принялись потихоньку потягивать сакэ. Разумеется, трезвенники Футю и Ясукити не стали заказывать по второй, зато оба навалились на закуску.
Столы и стулья в этом ресторанчике были из белого, не покрытого лаком дерева. К тому же зал со всех сторон окружали тростниковые шторы в старинном эдоском стиле. Поэтому, хотя еда подавалась европейская, представить, что ты в европейском ресторане, было трудновато. Когда появились заказанные на горячее бифштексы, Футю не преминул усомниться, не рыбное ли это филе. Дзётан с чрезвычайным почтением отозвался об остроте ножей. Ясукити был в восторге от освещения, которое, по его мнению, только в таких местах и бывает достаточно ярким. Росай тоже… Впрочем, Росая, судя по всему, мало что удивляло, ведь он уроженец здешних мест. Сдвинув на затылок охотничью шляпу, он вместе с Дзётаном осушал одну чашечку сакэ за другой и по-прежнему оживлённо болтал.