Состояние Такаси представлялось мне значительно тяжелее, чем говорил врач. Мелькнула даже мысль, что в больницу ехать уже поздно, однако предаваться отчаянию времени не было, и я попросил С. поскорее отправить туда Такаси.
– Что ж, тогда отвезём его в больницу У. Это недалеко от вашего дома, будет удобно.
Не притронувшись к предложенному ему чаю, С. пошёл звонить по поводу госпитализации. А я тем временем позвал жену и велел им с тётушкой ехать вместе с ребёнком.
Я же в тот день принимал гостей. Только утром пришли сразу четверо. Ведя с ними беседу, я невольно думал о том, как жена и тётя сейчас в спешке собирают ребёнка в больницу, и вдруг почувствовал что-то вроде песчинки на языке. Сначала я решил, что это кусочек пломбы, – я недавно ходил лечить зуб. Хотел потрогать его пальцем, но зуба не нащупал. Меня охватил суеверный страх. Однако я продолжал курить и обсуждать с гостями слухи о том, что сямисэн, принадлежавший когда-то художнику Хоицу, выставлен на продажу.
Потом снова явился вчерашний юноша, который «зарабатывает физическим трудом», прямо с порога начал жаловаться, что за книги выручил всего одну иену двадцать сэнов, и попросил дать ему ещё четыре-пять иен. Отказов он не слушал – и не уходил. В конце концов я вышел из себя и закричал:
– Некогда мне всё это слушать! Уходите немедленно!
Тем не менее юноша не сдавался.
– Дайте хотя бы денег на обратный билет. Пятьдесят сэнов меня бы устроили, – недовольно пробубнил он.
Вскоре он, однако, понял, что меня пронять не удастся, поэтому со стуком задвинул входную дверь и выскочил за ворота. Я же тогда решил, что подобной благотворительностью заниматься больше никогда не стану.
Затем пожаловал пятый гость, молодой исследователь французской литературы. С ним я разминулся, потому что пошёл в гостиную посмотреть, как идут сборы. К тому времени всё уже было готово, и тётушка мерила шагами веранду, с Такаси на руках, который в многослойном одеянии выглядел непривычно пухлым. Я посмотрел на бледное лицо сына и коснулся губами его лба. Кожа был горячей. На виске пульсировала жилка.
– Рикшу позвали? – прошептал я.
– Рикша уже прибыл, – подчёркнуто вежливо, как чужому, ответила тётка.
Тут из дома вышла жена с пуховой подушкой и корзинкой в руках. Она успела переменить кимоно.
– Итак, мы уходим, – необычно серьёзным тоном произнесла жена, сложив руки перед собой.
Я же только и сказал, чтобы на Такаси надели новую шапочку. Я сам купил её всего несколько дней назад.
– На нём и так новая, – ответила жена и, глядя в зеркало над комодом, стала поправлять воротник кимоно.
Я решил их не провожать и вернулся на второй этаж.
С новым гостем мы говорили о Жорж Санд. Посреди беседы я сквозь молодую листву деревьев заметил две коляски. Покачиваясь, они проплыли над изгородью и скрылись из виду. В память мне врезались тогдашние слова гостя, произносившиеся с большим жаром:
– И Бальзак, и Санд, да и все писатели первой половины девятнадцатого века, несомненно, превосходят тех, что пришли им на смену…
Гости приходили и после полудня. Только вечером я наконец засобирался в больницу. За окнами в какой-то момент полил дождь. Переодеваясь, я велел служанке принести мне сандалии гэта на высокой подошве. Тут как раз явился за рукописью Н. из Осаки. Его сапоги были в грязи, а пальто вымокло от дождя. Поприветствовав его у входа, я извинился и объяснил, что написать ничего не смог. Тот мне посочувствовал и сказал:
– Что ж, тут ничего не поделать.
У меня появилось неприятное ощущение, словно я нарочно пытался разжалобить Н., используя тяжёлую болезнь ребёнка в качестве предлога.
Едва Н. ушёл, из больницы вернулась тётушка. По её словам, Такаси ещё дважды вырвало молоком, однако врачи говорили, что нарушений в работе мозга у него, к счастью, нет. Также она сообщила, что ночью в больнице вызвалась дежурить мать жены.
– Как только малыш Така оказался в больнице, ученики воскресной школы прислали букет цветов. Так что всё благополучно, только от букета как-то не по себе, – завершила она свой рассказ.
Я вспомнил, как, занимая гостей беседой, обнаружил, что у меня выпал зуб, однако говорить ничего не стал.
Когда я вышел из дому, уже совсем стемнело. Моросил мелкий дождь. Шагнув за ворота, я понял, что надел гэта на низкой подошве. Кроме того, на левом ослабел один ремешок. Мне вдруг подумалось: если ремешок порвётся, мой ребёнок умрёт, – тем не менее, тратить время на переобувание не хотелось. Возмущённый нерасторопностью служанки, которая так и не принесла мне высокие гэта, я осторожно шёл, боясь оступиться и упасть.