– Такого рода суеверия – позор для страны, – продолжал Тань Юннянь. – Я врач, поэтому всегда и везде стараюсь бороться с суевериями.
– Это всё потому, что здесь по-прежнему применяют обезглавливание. Впрочем, даже в Японии едят тушёные мозги.
– Да ты что!
– Да-да, уж поверь. Я сам пробовал. Правда, в детстве.
Во время разговора я заметил, что в комнату вошла Юйлань и, перекинувшись парой слов с хозяйкой, села рядом с Ханьфан.
Тань Юннянь снова позабыл про меня и стал рассыпаться перед ней в любезностях. В комнате она казалась красивее, чем при свете дня. У неё была очаровательная улыбка, сверкавшая белоснежной эмалью зубов. Однако мне эти белые зубы невольно напоминали о белках. Те всё так же безостановочно сновали вверх и вниз в своей клетке рядом с окном, занавешенным куском красного ситца.
– Ну что, попробуешь?
Тань Юннянь разломил печенье и протянул мне. В месте разлома печенье было такого же темно-коричневого цвета.
– Вот ещё!
Я, естественно, отказался. Тань Юннянь, громко засмеявшись, предложил кусочек печенья Линь Дацзяо. Та слегка поморщилась и оттолкнула его руку. Он повторил шутку ещё с несколькими девушками, а затем положил коричневый кусочек перед Юйлань, которая неподвижно сидела с застывшим на лице любезным выражением.
Мне вдруг захотелось понюхать это печенье.
– Эй, дай-ка посмотреть.
– Ладно, держи половинку.
И Тань Юннянь бросил мне кусочек. Я поднял печенье, упавшее на стол между блюдцем и палочками для еды, но когда взял его в руки, тут же потерял всякое желание его нюхать и молча бросил печенье под стол.
Тогда Юйлань, глядя прямо в глаза Тань Юнняню, задала ему несколько вопросов. Потом взяла печенье и, обращаясь ко всем присутствующим, заговорила быстро-быстро.
– Переводить тебе? – Тань Юннянь облокотился о стол и опустил подбородок на руки. Говорил он медленно, подозрительно заплетающимся языком.
– Да, переведи, пожалуйста!
– Значит, переводить? Тогда я буду переводить дословно. «Я с удовольствием… отведаю… крови моего любимого Хуана…»
Я почувствовал дрожь. Это дрожала рука Ханьфан, опиравшаяся на моё колено.
– «И я прошу вас… так же, как и я… своих любимых…»
Тань Юннянь ещё не закончил перевод, а Юйлань уже откусила печенье своими красивыми зубками…
Как я и планировал, через трое суток, 19 мая, около пяти часов вечера я снова стоял, опершись о перила на палубе. Громоздкие белые стены и черепичные кровли Чанши вызывали у меня какое-то смутное беспокойство. Наверное, всё из-за подступавших с каждой минутой сумерек. Я стоял с сигарой в зубах, всё вспоминая улыбающееся лицо Тань Юнняня. Он почему-то не пришёл меня проводить.
«Юаньцзян» покинул порт Чанша не то в семь, не то в половине восьмого. После ужина я пошёл в свою каюту и при тусклом свете лампочки стал подсчитывать, сколько потратил за последние дни. Передо мною на маленьком, меньше полуметра шириной, столике лежал веер со свисающей розовой кистью. Видимо, этот веер оставил тот, кто занимал каюту до меня. Делая карандашом записи, я то и дело возвращался мыслями к Тань Юнняню. Я всё не мог взять в толк, зачем он так мучил Юйлань. Что касается моих трат, то они – я это помню до сих пор – в пересчёте на японские деньги составили ровно двенадцать иен пятьдесят сэнов.
Зима
Надев тяжёлое зимнее пальто и каракулевую шапку, я отправился в тюрьму района Итигая. Четыре или пять дней назад туда угодил мой кузен. Я же, в качестве представителя нашей семьи, должен был подбодрить его и утешить. Впрочем, к чувству долга примешивалась и доля любопытства.
В последние дни января кое-где ещё висели яркие флажки, зазывавшие на распродажи, но город уже погрузился в затишье мёртвого сезона. Я и сам, взбираясь по крутому склону, чувствовал смертельную усталость. В прошлом ноябре мой дядя скончался от рака горла. Затем под Новый год у дальнего родственника сбежал из дому сынишка. А теперь… Надо сказать, арест кузена ударил по мне сильнее всего. Нам с его младшим братом пришлось вести переговоры с разными людьми, что для меня было совсем непривычно. Вдобавок то и дело выяснялось, что задеты чувства каких-нибудь родственников, – тем, кто родом не из Токио, этих сложностей не понять. Я надеялся, что после свидания с кузеном смогу отдохнуть хотя бы недельку.
Тюрьму Итигая окружала высокая насыпь, покрытая сухой травой. Массивные решётчатые створки ворот, напоминавших средневековые, открывались в посыпанный гравием двор с заиндевевшими кипарисами. Я остановился перед воротами и протянул визитную карточку добродушному охраннику с длинной, наполовину седой бородой. Затем меня отвели в комнату ожидания, навес над входом в которую был покрыт толстым слоем засохшего мха. Там на скамьях, покрытых тонкими циновками, уже сидели несколько человек. Особенно выделялась среди них женщина лет тридцати пяти в дорогом хаори из чёрного крепа, читавшая какой-то журнал.