Существует знаменитое изречение Паскаля «нос Клеопатры»: будь он покороче, история бы могла пойти другим путём. Однако влюблённые редко видят подлинную картину. Наоборот, однажды влюбившись, мы обретаем непревзойдённую способность заниматься самообманом.
Антоний тоже не исключение – даже если бы нос Клеопатры был короче, он бы вряд ли это заметил. А если бы и заметил, нашёл массу других достоинств, восполняющих этот недостаток. Что это за достоинства? Я убеждён: на всём свете не существует женщины, обладающей столькими достоинствами, сколькими обладает ваша возлюбленная. И Антоний, так же как мы, несомненно, нашёл бы в глазах ли, в губах ли Клеопатры более чем достаточную компенсацию. Кроме того, существует ещё обычное: «Её душа!» Действительно, женщина, которую мы любим, обладает изумительной душой – это было во все времена. Более того, и одежда, и богатство, и социальное положение – всё это тоже превращается в её достоинства. Можно привести даже такие поразительные случаи, когда к числу достоинств причисляется факт или хотя бы слух, что в прошлом она была любима некой выдающейся личностью. К тому же разве не была Клеопатра последней египетской царицей, окутанной ослепительной роскошью и загадочностью? Кто бы обратил внимание на длину её носа, когда она восседала в облаке курящихся благовоний, сверкая украшенной драгоценными камнями короной, с цветком лотоса в руке. Тем более если смотрели на неё глазами Антония.
Подобный самообман не ограничивается любовью. Все мы, за редким исключением, по собственной воле перекрашиваем подлинную картину. Возьмём хотя бы табличку зубного врача – нам она бросается в глаза не столько потому, что существует, сколько потому, что нами движет желание её увидеть, проще говоря – зубная боль. Разумеется, наша зубная боль никак не связана с мировой историей. Но подобный самообман присущ обычно и политикам, которые хотят знать чувства народа, и военным, которые хотят знать положение противника, и промышленникам, которые хотят знать конъюнктуру. Я не отрицаю, что существует рассудок, который должен корректировать наши чувства, но в то же время признаю и существование «случайностей», управляющих всем, что совершает человек. Однако любая страсть легко забывает о разуме. «Случайность» – это, так сказать, воля богов. Следовательно, самообман – вечная сила, призванная направлять мировую историю.
Итак, более чем двухтысячелетняя история ни в малейшей степени не зависела от столь ничтожно малого, как нос Клеопатры. Она скорее зависит от нашей глупости, переполняющей мир. Смешно, но она действительно зависит от нашей торжествующей глупости.
Мораль – другое название удобства. Она сходна с левосторонним движением.
Благодеяние, даруемое моралью, – экономия времени и труда. Вред, причинённый моралью, – полный паралич совести.
Те, кто бездумно отвергает мораль, – слабо разбираются в экономике. Те, кто бездумно склоняет голову перед нею, – либо трусы, либо бездельники.
Правящая нами мораль – феодальная мораль, отравленная капитализмом. Она приносит нам один вред и никаких благодеяний.
Сильные попирают мораль. Слабых мораль лелеет. Те, кого она гнетёт, обычно занимают среднюю позицию между сильными и слабыми.
Мораль, как правило, – поношенное платье.
Совесть не появляется с возрастом подобно нашей бороде: чтобы обрести совесть, нужно определённое воспитание.
Более девяноста процентов людей лишены прирождённой совести.
Трагизм нашего положения в том, что, пока мы – то ли по молодости, то ли по недостатку воспитания – ещё не смогли обрести совесть, нас уже обвиняют в бессовестности.
Комизм нашего положения в том, что, после того как – то ли по молодости, то ли по недостатку воспитания – нас обвинили в бессовестности, мы наконец обретаем совесть.
Совесть – серьёзное увлечение.
Возможно, совесть рождает нравственность, однако нравственность до сих пор ещё не родила то, что есть лучшее в совести.
Сама же совесть, как любое увлечение, имеет страстных поклонников. Эти поклонники в девяноста случаях из ста – умные аристократы или богачи.
Как выдержанное вино, я люблю древнее эпикурейство. Нашими поступками руководят не добро и не зло, только лишь наши пристрастия либо наши удовольствие и неудовольствие. Я в этом убеждён.
В таком случае почему же мы, даже в пронизывающий холод, бросаемся в воду, увидев тонущего ребёнка? Потому что находим в спасении удовольствие. Какой же меркой можно измерить, что лучше: избежать неудовольствия от погружения в холодную воду или получить удовольствие от спасения ребёнка? Меркой служит выбор большего удовольствия. Однако физическое удовольствие или неудовольствие и духовное удовольствие или неудовольствие мерятся разными мерками. Правда, удовольствие или неудовольствие не могут быть полностью несовместимы. Скорее они сливаются в нечто единое подобно солёной и пресной воде. Действительно, разве не испытывают наивысшего удовольствия лишённые духовности аристократы из Киото и Осаки, наслаждаясь угрём с рисом и овощами, после того как отведали черепахового супа? Другой пример: факт, что холод и вода могут доставлять удовольствие, доказывает плавание в ледяной воде. Сомневающиеся в моих словах захотят объяснить это мазохизмом. А этот проклятый мазохизм – самое обычное стремление достичь удовольствия или неудовольствия, что на первый взгляд может показаться извращением. По моему убеждению, христианские святые, с радостью умерщвлявшие свою плоть, с улыбкой шедшие на костёр, в большинстве случаев были мазохистами.