Различия
Хотя Мадонна говорила журналистам, и в частности репортеру журнала «Космополитен», что она не хочет «принижать отношения с Битти рассказами о них», ей хотелось поговорить о происходящем с близкими друзьями. Когда они наконец занялись сексом, то это было совершенно иначе, чем с Шоном Пенном. Мадонна вынуждена была признать, что с Пенном не сравнится никто. Однако Уоррен был гораздо более щедрым любовником, чем Пенн. Уоррен вежливо извинился за свои умеренные сексуальные возможности и постарался сделать так, чтобы она получила полное удовлетворение. Он внимательно относился ко всем ее желаниям, просьбам и потребностям. «Он знал женское тело лучше, чем любая женщина, — говорила Мадонна. — Он мог вычислить любой день твоего цикла».
«Он постиг сексуальность во всех ее аспектах. Вот почему он так мне нравился, — добавляла она. — Он не знал запретов. Уоррен сказал мне: «Если ты ошибешься, мне придется отшлепать тебя». Мне это нравилось. В нем все шло от его сексуальных фантазий».
«Не знаю, спал ли он когда-нибудь с мужчиной, — сказала Мадонна в интервью для гей-журнала «Адвокат». — Но он однозначно не страдает гомофобией. Однажды я спросила его об этом, и он ответил, что раньше не пробовал, а теперь из-за угрозы СПИДа ему уже поздно».
Когда Мадонна почувствовала, что знает Уоррена достаточно хорошо, она предложила ему восстановить форму и вернуть утраченную молодость, занимаясь физическими упражнениями вместе с ней. Битти отказался. Мадонна никак не могла понять, как это человек не хочет совершенствовать себя. Она не оставляла его в покое, она настаивала и даже предложила ему сделать липосакцию. Уоррену было больно и неприятно такое слушать. У них произошла бурная ссора, в которой Мадонна отстаивала право высказывать свое мнение относительно его тела. Сцена произошла в присутствии посторонних, в ночном клубе Лос-Анджелеса.
«Разве не ты сама всегда говоришь, что нельзя судить о людях по внешности? — возмущался Уоррен. — А почему же ты судишь меня? К тебе собственное правило не относится?»
«Да ради бога, — ответила Мадонна, потягивая коктейль. — Вы, старики, такие чувствительные. Я просто хотела помочь. Если ты хочешь быть толстым и дряблым, это твое дело. Флаг тебе в руки!»
Понимала ли она, с кем говорит? С Шоном Пенном? Похоже, печальный опыт первого брака ничему ее не научил. Она не стала ни дипломатичнее, ни деликатнее. Присутствующим показалось, что она намеренно была излишне жестока с Уорреном, сознательно или бессознательно разрушая их отношения.
Глаза Уоррена стали холодными и жесткими. Он хотел что-то сказать, но остановился. Очень типично для такого человека — это же был не Шон Пенн. Он не хотел устраивать сцену на глазах у посторонних. Он залпом выпил свой коньяк, принесенный официантом, потом кивнул, встал и вышел, стараясь не встречаться взглядом с окружающими. «Ну и что такого я сказала? — спросила Мадонна, ни к кому не обращаясь. — Терпеть не могу, когда он так поступает. Он — вылитый мой отец. Ну просто вылитый!» И от раздражения Мадонна принялась постукивать по столу костяшками пальцев.
Ссора продолжилась на следующий день в голливудском ресторане. «Свои идиотские замечания держи при себе!» — заявила Мадонна Уоррену в присутствии посторонних.
«Господи! Ну заткнись же!» — не выдержал на этот раз Уоррен.
«Нет, это ты заткнись», — ответила Мадонна. Она схватила свою сумочку и швырнула Уоррену батончик «Сникерса». Они не заметили, что разговоры притихли и все смотрят на них. В конце концов знаменитый хоккеист Уэйн Грецки решил разрядить обстановку. «Послушайте, вы двое, — сказал он, — бросайте, а?»
Через пять минут Уоррен уже резал филе, заказанное Мадонной, на мелкие кусочки и нежно клал ей их в рот. (Хотя Мадонна и утверждает, что в то время находилась на строгой вегетарианской диете, куда не входила даже рыба, она всегда давала себе поблажки в еде.)
Мадонна заявила журналисту из «Космополитен»: «Сейчас я собираюсь подружиться с кем-нибудь». Ей нравилась уверенность Уоррена в себе. «Я всегда хотел стать президентом, — признался ей Битти. — Но Голливуд еще лучше Белого дома. У меня больше власти, и мне не приходится иметь дело с бюрократами. Я — президент Голливуда».