«В чем разгадка? - маялся Дэн. – Зачем ты подбросил мне эту скрытую шараду, отец? Какого вывода ты от меня ждал?»
На творчество Гуно оказали влияние самые разные композиторы прошлого. В одиннадцать лет Шарль впервые услышал оперу Россини «Отелло», и это определило его выбор. Хотя его отец был известным художником, и Шарль тоже прекрасно рисовал, он захотел связать свое будущее с музыкой. Потом у Гуно были и другие потрясения: Моцарт, Джованни Палестрина, Бах, Пьер Циммерман… Так, от столкновения со звездными величинами, из переплетения неисчерпаемых вселенных родился новый уникальный мир.
Дэн жаждал превратиться в зеркало, отражающее глубины означенных миров. Он хотел постичь чужие тайны. Впитать их в себя. Раскусить изнутри.
«Чему отдать предпочтение? - вопрошал он, вслушиваясь в изящный рисунок знаменитой арии. – Секрет Гуно связан с органной полифонией Баха, или ответ предстоит искать в искрометном полете Моцарта? А может, путеводная нить – это средневековая музыка Палестрина?»
Дэн поочередно менял на синтезаторе режимы и стили, заходил в банк инструментов и перескакивал с рояля на флейту, с клавесина на бас-гитару. Он смешивал тембры, накладывая их друг на друга, а потом внезапно подключал «самограйку» (*автоматический аккомпанемент) и переходил на блюзовые импровизации.
«Люди гибнут за металл!
Сатана там правит бал», - сообщала ему мелодия всякий раз по-разному.
«Почему Мефистофель?! – он никак не мог зацепить ускользающую мысль, и это казалось критичным. – Почему ключом является мотив, напетый Сатаной?»
Андрей сказал: «Где деньги, там и черти». Но Денис отказывался верить:
- Отец, неужели ты был столь порочен, что именно эта звезда сияла тебе в качестве маяка?!
Гуно в «Фаусте» - композитор-романтик. И еще лирик, вдохновленный вопросом о диалектике добра и зла. Пытливая мысль без морали приводит к катастрофе, что уж говорить про противоестественное стремление к вечной молодости и бессмертию! Но вот что именно из перечисленного ценил Клим, к какому идеалу стремился? Денис не знал, был ли его отец романтиком и лириком, как влюбленный Ромео, или он все-таки циник, использовавший новорожденного сына в качестве предмета для торга, в чем убеждала его Марина. Он чувствовал, что не все было так однозначно, но чего Клим хотел больше: увлечь в дьявольские сети или наоборот – предостеречь?
Саблин и не заметил, как вместо арии начал играть что-то свое. Положив в основу тот самый набор нот, что не давал ему покоя, он погрузился в поток и помчался вперед, следуя за пригрезившейся ему слабосильной искоркой.
Искра росла, превращаясь сначала в дрожащее пламя на кончике спички. Потом в факел. Потом в пожар. Огонь опалял его, но Дэн летел за ним, как мотылёк, нагоняя и сгорая. Он играл, и мелодия – мрачная, рокочущая, пронзительная – присваивала себе его сердце. Он был распят на ней, прикован к ней цепями, как Прометей к своей тюремной скале.
Иногда он делал паузы, чтобы слегка остыть, но потом начинал все заново. Он повторялся, исправлялся, экспериментировал, искал свой путь и неповторимый рисунок.
Он не заметил, как минуло несколько часов, время перестало для него течь линейно, оно совершало прыжки и кульбиты. Денис переносился в прошлое, оказываясь то в теле Гуно, то в теле Бейбулатова – так ему мнилось. Блуждая по лабиринтам чужих настроений, он неожиданно выныривал в настоящем и видел уже лицо Степана Разина, единого во всех своих бессмертных ипостасях. Разин тоже был Прометеем, прикованным к холодному камню, он носил на груди его отличительный знак не просто так – нет, это было его обязанностью, проклятием и принуждением! Отчасти это было даже знамением, и Дэн хорошо это понимал – здесь и сейчас.
Все слилось для него в один мощный поток: возбуждение от утреннего нападения, размышления, страхи, надежды, уверенность и сомнения. Он отрешился от себя и от насущного момента, забыл про то, что всего лишь пытается расколоть шифр – все это было мелочью по сравнению с масштабными полотнами, звучащими перед его внутренним слухом. Он был один на один с миром, созданным и воплощенным в звуковой материи – миром, приговоренном к страданию, жажде, нетерпению и невозможности в нем что-то кардинально изменить. Невольно Дэн воспевал этот страшный мир, где «край на край встаёт войной, и людская кровь рекой по клинку течёт булата».
После нескольких часов непрерывного пребывания в созидающем экстазе Денис стал задыхаться. Его легкие с трудом вмещали в себя бесконечное пространство, которым он сейчас дышал. С каждым вдохом в него входила толика нового смысла, а с каждым выходом его покидала преобразованная на синтезаторе эссенция соразмерных личных страданий. Послушный его порывам инструмент негодовал и извергался каскадами бушующих нот, унося к неумолимым вершинам искаженного творческим безумием блаженства…