*
Музыкальный бонус: «Семь солнц» (Seven Suns), композиция в стиле Death Doom Metal, группа «CALLIOPHIS»
*
…Эльвира тихонько проникла в его спальню и уселась на краешек незаправленной кровати. Мелодия, рождавшаяся под пальцами Саблина, захватила и ее, заставив трепетать и дрожать от ужаса и восторга одновременно.
Когда последние раскаты сумрачной песни стихли, а Саблин явно выдохся и больше не был способен добавить ни звука, она еще немного посидела, приходя в себя, и наконец шепнула:
- Это… это… что это было, Дэн?
Денис, чьи нервы были воспалены, вздрогнул. Ее шепот прозвучал для него подобно громовому раскату. Он оглянулся:
- Что ты здесь делаешь?
- Я не смогла устоять, когда ты начал... Что это было? – повторила она.
Он хотел сказать, что это было больно, но видел: она не поймет. Эльвира думала, что это вечное счастье – служить проводником для нечеловеческих энергий, и что больно бывает только слушателям, но не творцу. Она мечтала быть такой же, но физически не могла. В этот момент она видела в нем лишь усталость от проделанной работы, но не трагедию создателя, чье творение внезапно получилось слишком правдивым.
Дэн отметил, что ее глаза сияли тем же сумеречным светом, что шел от затухающей мелодии. Музыка все еще жила в этой комнате, и эхо ее пылало закатом, окрасившим небо в инфернальный багрянец. Оно пропитало чужие стены, тени на полу и скомканные простыни, белеющие холодными разводами среди сгущающейся вечерней тоски. Музыка была отравой, ядом, болезнью, готовой поразить любого, кто к ней прикоснётся, и Денис отчетливо видел, как она до сих пор сочится из пор на коже его рук.
Он смотрел на свои руки с ужасом. Эля же делала это с восторгом и обожанием. Она порывисто встала:
- Я знаю, что ты играл! Ты играл вот это, - и она произнесла с дрожью, но торжественно и беспощадно, как со сцены:
- «Мой Демон - близ меня, - повсюду, ночью, днем,
Неосязаемый, как воздух, недоступный,
Он плавает вокруг, он входит в грудь огнем,
Он жаждой мучает, извечной и преступной...» (*здесь и ниже: «Цветы зла. Разрушение» Шарль Бодлер)
- Что? – хрипло спросил Денис, переводя взгляд со своих рук на ее губы.
Он смотрел на них с тем же священным ужасом. Эти губы, которые он целовал тысячу раз и которые тысячу раз целовали его, сейчас приговаривали его к еще большим угрызениям совести. Дэн был потрясен, что яд, похоже, проник в Эльвиру гораздо раньше. Музыка активировала спящую в ней заразу, заставила ее проснуться и побежать по венам лихорадочной волной. Он думал, что это дремало в них давно и теперь просто вырвалось с душераздирающим воем наружу. Денису казалось, что они с Ахметовой – сообщники и великие грешники. У них слишком много общего, чтобы оторваться друг от друга без возможности все повернуть вспять.
«Нет, только не это! – протестующе, пусть и мысленно, воскликнул он. - Эта страница для меня перевернута!» Он не собирался к ней возвращаться!
Эльвира, словно понимая это и чувствуя с ним в унисон, заплакала:
- Знаешь, кто ты такой, чертов Маэстро? Ты – демон! Мой личный демон. Ты снова вывернул меня наизнанку! Как ты мог это сыграть? Зачем? Ты воскресил во мне то, что я пыталась забыть изо всех сил. Я ненавижу тебя за это! Ведь ты уйдешь, а я снова останусь одна наедине вот с этим вот всем! И ни с чем!
- Прости, - шепнул он.
Она затрясла головой:
- Никогда не прощу! Я всегда была слишком зависима от тебя. Я думала, что это любовь, а это совсем другое. Я больше не буду для тебя питательным гумусом, не надейся! Я ведь тоже человек и хочу жить как нормальный человек, завести семью, родить детей, познать наконец взаимную любовь, а не просто удовлетворять чьи-то потребности. Я все эти годы была слепа, потому что ты слепил мне глаза, но больше я тебе не поддамся. Слышишь? Я теперь сама по себе, и не смей меня за это упрекать!
Ее голос дрожал все сильней, она пребывала под воздействием обжигающего накала, но, тем не менее, постепенно освобождалась от своей зависимости. Через слезы и осознание она медленно (слишком медленно!) всплывала к свету и свободе, но все-таки всплывала, очищаясь от своей болезненной и неразделенной страсти. Она даже в кои веки сказала ему правду, потому что музыка вскрыла ее как устрицу.
Денис прерывисто вздохнул. Здесь их дороги все-таки расходились – к счастью или к несчастью. Новорожденная музыка его толкала в темноту и в еще большую несвободу. Он был ее рабом. Он был зеркалом, отразившим ад, и разбившимся от яростного вопля, исторгнутого миллионом злобных глоток. Денис чувствовал себя обреченным. Он не мог, не имел права освободиться и всплывать за Эльвирой, изживая собственные потаенные мечты и неудачи. Он завидовал ей, потому что на него его чары не действовали.