- Я не знаю, зачем я это сыграл, - устало произнес он. – Мне кажется, это и правда стоило бы забыть, а музыку вычеркнуть из реальности.
- Нет! Запиши ее, не слушай меня! – сказала Ахметова, вытирая щеки пальцами. – Вдруг это кому-нибудь пригодится? Так звучит квинтэссенция правды. Узнать ее о себе было жутко, но оно того стоило. Наверное, я давно хотела тебе признаться, высказать все это в лицо, но не решалась, а ты мне сейчас придал сил. Я не смею вставать у твоего таланта на пути. Ты такой, какой есть, и если ты это делаешь, то кто я такая, чтобы указывать Всевышнему, как твоим даром распоряжаться?
Она подскочила, потянула его за руку к столу и сунула ему карандаш:
- Давай, зафиксируй это, пока оно еще здесь, вокруг нас! Это слишком ценно, чтобы пропасть бесследно.
Дэн послушно сжал карандаш. Его грифель совершенно случайно оказался красным, не так давно он обводил им слоги либретто.
А Эльвира уже деловито нашептывала ему:
- Бодлер не в моде, но он по-своему велик, а вместе с твоей музыкой это и вовсе станет бомбой. Кто-то заткнет уши и сбежит, а кто-то испытает наслаждение, вот только равнодушных не останется, и это главное. Вещица ужасно специфичная, спорная и даже немного порочная, но тем она и берет за горло. Если честно, я ощущаю себя после прослушивания так, словно упилась вдрызг и по пьяни наболтала всякой чуши. Ты меня прости, дурочку, я не хотела тебя оскорбить, ты крутой, Дэн! Ты круче всех, а твоя музыка вставляет не хуже текилы! Ты создал детектор правды, и он обязательно будет иметь успех.
Дэн все-таки ошибся, подумав, что они могли быть сообщниками. Эльвира понимала и признавала в нем лишь одну его малую часть. Это было значительно с ее стороны, но не безмерно. И хорошо, что она это наконец-то поняла. Он не станет ее удерживать – нет, не станет.
- Я на тебя не в обиде, - сказал он. – Ты много для меня сделала, и мне жаль, что я не могу ответить симметрично.
- Ты просто пиши, пока все еще чувствуешь оголенный нерв! А все остальное ерунда, ты не обязан об этом думать.
Эльвира смотрела на него требовательно, и даже в полутьме комнаты было заметно, как лихорадочно горят ее щеки и жадно блестят глаза.
- Я сомневаюсь, что должен продолжать…
- Конечно, ты должен! Это твой дар.
- Мое проклятие, - поправил Денис.
- Нет! Это ведь тоже нужно, понимаешь? Люди разные и обстоятельства у них разные. Ты написал для них не «музыкальные обои», как говорил Сати, (*) ты создал для них персональное чистилище! Если после этого задумается о себе хотя бы один человек, твоя миссия окажется успешной.
(* Французский композитор Эрик Сати провозгласил в 1919 необходимость создания «мебелировочной музыки», которая звучала бы совсем не для того, чтобы её слушали, а служила бы чем-то вроде обоев, то есть фоном для чего угодно)
Она включила в комнате верхний свет, и Дэн заморгал, загораживаясь рукой.
- Пиши! – приказала она.
- Это никому не нужно, Эля. Никто мне не скажет за это спасибо.
- Ты ошибаешься! Ведь ты не первый, кто об этом говорит. Просто тебя не могут не услышать. Сам послушай и уж потом суди. – Выпрямившись, она начала декламировать и делала это все громче и уверенней:
- «Он, зная страсть мою к Искусству, предстает
Мне в виде женщины, неслыханно прекрасной,
И, повод отыскав, вливает грубо в рот
Мне зелье мерзкое, напиток зла ужасный.
И, заманив меня - так, чтоб не видел Бог, -
Усталого, без сил, скучнейшей из дорог
В безлюдье страшное, в пустыню Пресыщенья,
Бросает мне в глаза, сквозь морок, сквозь туман
Одежды грязные и кровь открытых ран, -
Весь мир, охваченный безумством Разрушенья»
Денис подумал, что Элька и сама потерялась в навеянном мороке, но у него не осталось сил на сопротивление. Завороженный ее перепадами настроения и страстью, он записывал красные ноты ее красным карандашом, и не без удивления признавал, что они и правда весьма точно ложатся на Бодлеровскую исповедь. Ему мерещилось, что он пишет музыку собственной кровью, вот только для искупления его личных грехов этой жертвы было мало...
*
Сапотников вернулся поздно, и Володя долго выговаривал ему что-то вполголоса, пробудив Дениса от прострации, в которой он до сих пор пребывал.