Между ними все было кончено, но они все же не совсем чужие люди и могли оставаться друзьями – Дэн слышал, что так бывает.
- Эль, что-то случилось в больнице? На вас опять напали?
- Нет.
Денис потоптался, вздохнул и зашел с другой стороны:
- Я закончил аранжировку «Элегии», и если ты готова к репетициям, то Олег Ефимович нашел нам студию. Мы можем приступать хоть завтра.
Эльвира даже не обернулась:
- Ефимыч мне звонил сегодня, я в курсе.
- И что скажешь?
- Ничего. – Она явно была не настроена на разговор.
- Ладно, - Дэн собрался покинуть кухню, но что-то ему помешало. Наверное, несчастные нотки в голосе Ахметовой, прорывающиеся сквозь показное равнодушие. – Эль, с тобой точно все в порядке?
- Со мной ничего не в порядке! Я вообще больше не знаю, кто я такая и чего здесь делаю! – Все-таки Эльвира не выдержала и отшвырнула ложку, промазав ею мимо раковины. Выключив газ, она отбежала к окну: – Вот только с какой стати это тебя озаботило? Ты приказываешь – я беспрекословно выполняю, вот и все наши отношения, ничего не меняется. Чего надо мне, на это всем плевать!
Денис совершенно растерялся. Упрек прозвучал знакомо, но оказался болезненным. Элька, когда они цапались, не стеснялась бросаться словами, и он, казалось бы, давно привык к ее бурным вспышкам, но с некоторых пор имел все основания считать, что изменился. По-настоящему изменился, а не сделал вид, чтоб отстали. Он честно старался стать хорошим, активировать в себе доброе начало, быть со всеми вежливым и входить в чужое положение, чтоб выгодно отличаться от мутных личностей, преследовавших исключительно собственные цели. Старые обвинения, сложенные как под копирку, казались ему несправедливыми. Да, он все еще оставался неидеальным, он всегда был человеком с недостатками, но именно сейчас он с ними боролся – серьезно, без всякого к себе снисхождения, и то, что Эльвира не замечала этих усилий, задело его не на шутку.
Он подошел к раковине, поднял с пола ложку и предельно аккуратно положил ее к остальной грязной посуде. Ему хотелось уйти, но задетое самолюбие (а может, все-таки совесть?) не позволили сбежать.
- Чего я сделал не так на сей раз? – спросил он сдержанно.
- Да все не так! – Эльвира кинула в него скомканной бумажкой. Подхватила с подоконника и бросила в лицо, словно играя в снежки. Комок не попал, не долетел – шлепнулся к его ногам. – Я не стану это петь! Не хочу и не буду! Ясно? И студия ваша мне не нужна, репетиций и записи не будет!
Дэн нагнулся, подбирая бумагу и уже зная, что это такое – стихи молодого поэта-песенника, переданные Пигалем для заучивания.
- Может быть, стихи плохи, - сказал он, разглаживая смятый лист, - но других нет.
- Ты оглох? – Эльвира злилась, но делала это совершенно не так, как раньше. Менее бурно и более горестно. В ее глазах стояли слезы. – Я сказала, что не стану петь. Вообще! Дело не в словах, а в твоей чертовой музыке!
- Но ты говорила, что от нее в восторге! – вспылил и он, задетый за живое. Выражение «чертова музыка» по отношению к божественной элегии, посвященной Анне, звучало оскорбительно.
- Это не моя мелодия! Ты сказал, что пишешь ее для меня, а написал для другой. Я поверила тебе, а ты… Ты наигрываешь это целый день, и я сбежала, но когда вернулась, стало только хуже. Если я начну это петь, то снова превращусь в твою рабыню, а с этим покончено!
- Тут слова от женского имени, пой для своего Андрея!
- Ты ничего не понимаешь! – Элька закрыла лицо ладонями и бурно разрыдалась, словно внутри нее прорвало плотину. – Я не смогу, просто не смогу! Вы с Ефимычем загоняете меня в угол, как крысу! – выкрикивала она бестолково и прерывисто, с некрасивыми подвываниями. – Это твое признание в любви, а не его! Он, может, вообще никогда не признается, а Пигаль и рад меня использовать! Тебе же просто плевать! Иди к черту со своими волшебными этюдами! Тебе лишь бы я заткнулась, лишь бы не мешала и делала, что велят! А я устала от фальши, я хочу, чтоб все по-настоящему! Я собралась уже перевернуть этот лист, а вы заставляете по-новой!
- Я ж не нарочно!
- От этого мне еще хуже! Ты всё делаешь походя и даже не замечаешь, как все вокруг страдают!
Дениса этот давящий на уши и на жалость рев взбесил. Отчасти еще и потому, что он реально испытывал вину за совершенно ненужный обман. Кто тянул его за язык, когда он сказал, что написал именно «ее песню»? Верно она обозначила: «чтоб заткнулась». Гадко это было, конечно, и эгоистично, но в тот миг казалось правильным.