Дэн изменился с тех пор, как они встречались в последний раз. Изменения считывались легко, но она изначально ошиблась в причине. Он стал другим вовсе не потому, что снюхался со старцами, а из-за очередного потрясения. Для него война уже шла, и он жил по ее законам, но при этом всем своим существом стремился к миру и приближал его.
Тем временем Дэн играл, прикрыв глаза. Левой рукой он удерживал раму, изредка нажимая на клавиши, а правыми пальцами шевелил над струнами, изредка задевая их и внося динамичные изменения в рисунок летящей к пещерным сводам темы. Сердце Марины откликалось, ее тональность менялась, в ней истончались басы, и стремительные гармоники складывались в жизнеутверждающий каскад, лишенный тяжелых вибраций. У него выходила музыка жизни – нежная, как первый весенний подснежник, и ему это нравилось. Мелодия света, согревающего душу, переплеталась с мелодией воли, и он чувствовал, как сидящая на грубой скамье рыжая ведьмочка возвращается к прежней себе – задорной и боевой.
- Верь мне, - шепнул он ей, - все плохое пройдет и забудется, а хорошее останется и будет для тебя поддержкой.
«А он не так слаб, - думала Марина, по-прежнему наблюдая за ним. – Он хлебнул из горькой чаши, но отрава укрепила его, исцелив болезнь. Пожалуй, от него будет толк. Он реально способен нас объединить.»
Внезапно земля под ногами дрогнула, и до сознания Дениса донесся зловещий гул, пробившийся к нему даже сквозь наушники и отрешенность. Вибрация шла по ногам и передавалась в руки. Ключ тоже откликнулся на нее, смешав строй, и Дэн прервался, соображая, что делать.
- Эй, вы там! – крикнул Вергилий, просовывая голову в каморку. – Начинается очередное землетрясение. Если не желаете надолго застрять в этой части подземелья, следует отправляться в дорогу.
- Марина? – Денис повернулся к рыжей ведьме.
- Я иду с тобой, - ответила Зубкова, хватаясь рукой за стену и с усилием поднимаясь. – Но мы еще пообщаемся с тобой на злободневную тему. Вопрос не закрыт!
- Согласен!
- Пошустрей, дорогие пассажиры, пошустрей! – поторапливал Вергилий, сопровождая их к самоходному вагону. – А то тоннели заблокируют. Кажется, сегодня нас краем задевает...
Сверху на них сыпались мелкие камешки и пыль, которая быстро заволакивала пещеру. Не умолкающий ни на секунду гул нарастал. Денису это напомнило страшные минуты, проведенные возле саркофага Анге-Потяй, но сейчас в нем не было страха. Ключ был с ним и был готов сотрудничать.
«Споем колыбельную еще и земным недрам?» - послал ему предложение Саблин.
Ключ, конечно же, не возражал. Резонируя с подземным напряжением, он пел раскатисто. Он советовал Денису подхватить его тему и развить, и тогда они благополучно доберутся до Цитадели.
Запрыгнув в вагон, Саблин снова приставил Ключ к груди, удерживая горизонтально. Ему хотелось если не остановить стихию, то задержать ее или ослабить. Он видел причудливую звуковую вязь, сложившуюся из подземного напряжения, и готовился внести в нее свои узоры. Он ни на что особо не претендовал, но к его величайшей радости, земная дрожь стихала, а с ней постепенно уходила и тревога, пространство гармонизировалось...
...Устроившись на скамье, Марина затрясла волосами, смахивая с них песок, превративший ее из рыжей в седую. Вергилий зачем-то вздумал ей помочь, но ведьма ударила его по руке, зашипев:
- Еще раз коснешься меня – и ты труп! Учти: мне стало намного лучше.
- Вы преувеличиваете свои возможности, мадам, – усмехнулся тот, но «клешни» свои опустил. – Я просто хотел быть любезен с новой собственностью Маэстро.
- Оставь любезности при себе и держись подальше!
Вагон скрипел, покачиваясь на ходу, проносясь по развилкам и ныряя из туннеля в туннель. Денис по-прежнему играл, погрузившись в одному ему ведомые потоки. Марина следила за гипнотическими движениями его пальцев над слабо светящимся Ключом. Она почти ничего не слышала – только некий отзвук, смутное эхо, больше похожее на игру ее воображения, чем на симфонию жизни и смерти, но при этом чувствовала, как в груди у нее растекается что-то теплое и щемящее. Невесомые и очень осторожные волны омывали ее прохладой, унося прочь измучившую горечь.
Марина долго не замечала, что по щекам катятся слезы, оставляя грязные дорожки, но потом спохватилась и принялась утирать их, размазывая по лицу узоры из пыли, став похожей на индейца, вышедшего на тропу войну.