Отец был в бешенстве. Будь они наедине, он, может, и стерпел бы, но Сардоня обвинила его практически прилюдно, и, услышав пророчества, от которых стыла в жилах кровь, казаки зароптали. Они знали, насколько велика ее сила и что предсказания ее сбываются с убедительной точностью. Они и за Нечая были готовы сражаться, потому что он был ее сыном и унаследовал дар. Атаман не мог допустить, чтобы у него под носом пошли брожения. Он схватил вещунью за волосы и потащил к обрыву…
Микая кликнули, когда Разин и его полюбовница уже были на самом краю. Никто из преданных казаков не вмешался: знали, насколько крутой нрав у атамана и тяжела рука. Они до последнего не верили, что на этот раз у них дойдет до крайности. Ну, учит муж жену, и пусть учит, ведь все бабы дуры, и сильные колдуньи не исключение. Однако за Микаем все ж таки послали. И Микай бы заступился за мать – он один имел управу на отца и не боялся встревать поперек, но – не успел... Когда он вбежал на вершину утеса, там все уже закончилось.
Кажется, Стенька и сам не понял, чего натворил. Он стоял, пошатываясь, и тупо смотрел мутными глазами на распростертое внизу тело. Микай тоже застыл, не в силах выговорить ни слова.
Старая Матрена, кормилица Степана Разина, которая была с ними до последнего, (*Матрена Говоруха, сопровождала Разина во всех походах, казнена в ноябре 1670) выскочила из-под деревьев с гневными причитаниями, но враз оборвала вопли, встретившись взглядом с атаманом. Она тоже, как и Микай, не боялась его и могла словом врезать так, что и от кулака ущерба меньше будет, но тут проглотила все упреки разом. Понимала, что быстро трезвеющий Разин в оценке не нуждается – сам уже просек, что ничего не изменить, и мертвую вещунью не вернуть.
Матрена кинулась утешать Микая – наверное, решила, будто тот и сам вот-вот покончит с собой.
- Он был пьян, не соображал, что делает! – всхлипывая, внушала она. – Сардонька сама виновата! Ну, не видела что ли, что не в себе он?
Микай с кручи не бросился, лишь зло кривил губы, стараясь, чтоб при этом они не дрожали. Отец вовсе не был пьян. Пропустив пару чарок, он прекрасно собой владел, как и всегда. Но вот после того, как совершил убийство, он действительно напился. И чем больше он пил, тем громче веселился и горланил песни в окружении верных товарищей, столь же рьяно хлеставших вино в надежде забыть первоначальный испуг.
- Ведьма мертва, и ее проклятия силы больше не имеют! – твердил Разин на разные лады, опрокидывая в себя чашу за чашей.
Он веселился напоказ, демонстрируя всем, что ему плевать, что все идет как надо, зато к обеду следующего дня, протрезвев, ушел в Жигули, где рвал на себе рубаху и бился головой о ствол лесного исполина, благо свидетелей тому, кроме Микая, не было.
Микай в его раскаяние не слишком верил. Он полагал, что отцом владеет обычный животный страх. Мать не только предсказывала, что будет, но и ловко плела арканы на удачу и благополучие, с ней имелся серьезный шанс победить, и атаман оплакивал не ее – он оплакивал себя и свои надежды.
А Микай… он бы, наверное, заледенел и ушел в себя, переживая горе остро и болезненно, но, как никто другой, знал, что смерти нет, а раз нет, то и горевать не стоит. Вот только попробуй не горевать, если в душе поселилась нестерпимая ненависть к тем, кто сначала делает, а потом только думает и сожалеет. Микай дышал так, будто пил обжигающую грудь огненную воду, но боль его была никому не видна.
Отец не просил у него прощения. Там, в Жигулях, заметив стоящего невдалеке сына с мешочком целебных трав, он подозвал его и, пока тот шел, перелезая через стволы упавших сосен, неспешно заправлял порванную рубаху в штаны.
- Ты готов выступать завтра к вечеру? – спросил он как ни в чем не бывало.
Микай не ответил, буравя отца темными глазами.
- Чё смотришь волком? Аль передумал?
- Мы выступим, как и намеревались, - сухо произнес Микай. – Но сначала я подготовлю тело матери к предстоящему путешествию. До вечера управлюсь.
Домину из крепкого дуба он уже заказал и травы набрал, пока отец занимался самобичеванием.
Разин не понял, о каком путешествии речь, решил, что в загробный мир.
- Добро. Сделай все, как у вас тут полагается, и… я после тоже подойду.
- Не надо, - сказал Микай. Не сказал – приказал.
Отец хотел возразить, но все же не стал читать нотации.