В тиши моего кабинета на Дворцовой решить загадку мне так и не удалось, но я приблизился к ответам здесь, в Усольской вотчине графа Анатолия Владимировича Орлова-Давыдова. Ты знаешь за мной эту слабость, мой добрый друг: занимаясь важным делом, я не премину засунуть любопытный нос в самые неожиданные сюжеты, обращая внимания на факты и явления, не имеющие, казалось бы, для главного занятия практического значения. Вот и прочитанные записки потомка Мелюзины никак не выходили у меня из головы. Рассказывать тебе о сути моих дел государственной важности я права не имею, ну, а об этих пустяках – изволь. Тем паче, что история с ними вышла презатейливая, сподвигшая меня на удивительное путешествие по недрам Жигулевских гор и намерение написать об этом оперу. Должно быть, ты это оценишь.
Должен признаться, что местность в Жигулях, где мне довелось поселиться, необычайно красивая, и я не могу воздержаться, чтобы сначала не описать тебе ее красот. Усадьба Орлова-Давыдова раскинулась в привольной глуши и лишена регулярности, набившей оскомину в столичных парках. Я нахожу это милым и по-домашнему очаровательным; сердце мое давно уж требовало перемен, и я получил их сполна. Мой флигелёк стоит на самом берегу, который здесь крут и обрывист; речка, впадающая невдалеке в Волгу, с шумом бежит меж камней, а противуположный берег полог и покрыт прекрасной россыпью диких цветов, чей аромат долетает до меня сквозь расстояния. Вода в реке прозрачна, и в небе часто кружат над нею сильные вольные птицы. Словом, вид такой, что дух захватывает и настраивает на лирический лад. В свободные от моих обязанностей минуты, обычно перед самым ужином, я гуляю по берегу и размышляю обо всем, но чаще – о тех вещах, что кажутся мне необычными.
Компанию мне изредка составляет управляющий. Хозяин усадьбы Анатолий Владимирович, поселив меня и все объяснив, был вынужден вскоре отъехать к семье в Сорренто, обещавшись вернуться через месяц, но пока так и не вернулся, и в Усолье всем заправляет поставленный им над работниками немец, Карл Иванович. Его наружность холодна, формальна и угловата, хотя под нею таятся сокровища ума и чувства. Впрочем, его манера общаться излишне покровительственно отталкивает меня и мешает пристальней вглядеться во внутрь его головы, а посему я все больше рад гулять и ужинать в одиночестве. Мне также удается музицировать, но все больше пока в уме; я ловлю себя во время прогулок на том, что в воображении зарождаются неясные звучания, которые постепенно становятся все более рельефными, от чего, признаться, за минувшие полгода я совсем отвык, но исцеление радует. Я даже начал сочинять малую пьеску, навеянную шелестом листвы, где удачно использовал прием мерного остинато, передающий сей шелест воочию. Я вышлю тебе фрагмент сей музыкальной шалости, которую намерен позднее поместить в сердцевину более обширного труда, ежели Бог даст.
Еще лет тридцать тому назад, при покойном батюшке Анатолия Владимировича высочайшим указом Усольская вотчина Орловых-Давыдовых была объявлена «заповедным имением», что запрещало проводить здесь любые изыскания в ближайшие сто лет, но удивительным образом не помешало хозяевам заниматься перестройкой ландшафта и организацией производств. В селе Бахилова Поляна, куда я, к слову, намерен вскорости перебраться на весь остаток лета, располагается небольшое депо с двумя паровозами и лесопильня с паровыми машинами, где пилят древесину на доски и готовят шпалы для будущей Транссибирской магистрали, а обрезки пускают на дрова. Груженые баржи и беляны (*деревянная некрашеная плоскодонная барка, использовавшаяся для сплава леса в 19-20 вв) отходят от пристани в Бахилово ежедневно.
Я разделяю это смелое новаторство, но не в части его исполнения, хотя Анатолий Владимирович упрек мой не принял, выразив мнение, что не разрушает, а расширяет старые области знаний, стараясь проложить новые дороги и прибавить новые мысли к уже имеющимся, что послужит на благо Отечеству. Увы, я продолжаю вздыхать о том, что прогресс идет рука об руку с исчезновением привычных вещей. Всячески приветствуя развернувшееся строительство и железную дорогу с электрификацией, я в глубине души все равно продолжаю бесконечно сожалеть о загубленных дубравах. Ежели так пойдет и дале, то вековые леса Жигулей сохранятся лишь на труднодоступных склонах гор и ущелий, и пьеска моя, прославляющая местные красоты, станет единственным свидетельством царившего здесь некогда природного буйства.