Но retournons à nos moutons. (*вернемся к нашим баранам, фр) Именно управляющий Карл Иванович, сам о том не ведая, просветил меня насчет загадочных бумаг из папки Светлейшего князя Романовского, о которых я нет-нет да и вспоминаю. В тот день выехав по делам, я вынужденно заночевал в его домишке при конторе в Бахилово. Блуждая среди скал и поднимаясь на них, я против воли был охвачен творческим порывом от вида на широкую реку и на ее простор, и поздним вечером, смущаясь, что вынужден отвлечься на экзерсис, решился бегло записать пришедшие на ум безделки. Как человек, истосковавшийся по пению любезной музы, никак не мог я ей ответить жгучей неблагодарностью, и хотя пока не знал, выйдет ли путное из разрозненных строк, все ж набросал на лоскутке бумаги самые трудные места. На удивление вышло вдруг так хорошо, что, замечтавшись, я попросил позволенья у хозяина воспроизвести сию композицию на инструменте его дочери. У Карла Ивановича есть прекрасная зала для всяких музыкальных продовольствий, хотя он ничего не затевает, а на рояле играет только дочка да ее учитель, тоже немец.
«Так вы музыкант! – воскликнул управляющий. – Тогда вам должны быть интересны поющие камни Модавы. Желаете ли взглянуть?».
Я вспомнил, что о чем-то подобном писал Мишель де Лузиньян, и подтвердил желание их осмотреть. На следующее утро мы выехали на рассвете, чтобы потом до вечера наведаться еще на место стройки. Бричка, запряженная норовистой кобылкой, оказалась без рессор, и меня, признаться, изрядно растрясло на ухабистой дороге, уходившей от берега в глубь Жигулевского плато, но цель стоила всех мучений. Камень загадочной Модавы был удивителен – он пел! Когда я слегка оклемался от тяжестей дороги и смог воспринимать происходящее, то услышал голос, тянувший заунывный мотив. Я принялся вертеть головой, полагая, что поет кто-то из мужиков поблизости, один из обладателей уникального юношеского контр-тенора, но вокруг кроме нас с Карлом Ивановичем не было ни души. Коснувшись валуна рукой, я почувствовал тепло и едва заметную дрожь, а голос в моей голове зазвучал отчетливее.
«В дурную погоду, в грозу можно слышать некий звук. Я тоже слышал его несколько раз», - произнес управляющий, и я догадался, что сейчас он ничего не слышит, а я не только слышал, но и видел кое-что неожиданное.
Касаясь рукой теплого камня, я испытал головокружение и краем глаза ухватил движение в окружающем лесу. Помстилось мне, что меж дерев явилась фигура в чем-то красном: коротком кафтане, подпоясанном охотничьим поясом с ножнами или длинной рубахой навыпуск. Поверху была, кажется, наброшена безрукавная поддева темного цвета, а на ногах – штаны, заправленные в сапоги, на голове же шлем, отороченный мехом со свисающими звериными лапами. Но поразительнее всего, что в сей мужской одежде предстала предо мною молодая женщина.
Я изумленно протер глаза, и видение исчезло. Всякий разумный человек решил бы на моем месте, что это галлюцинация, условленная непривычным окружением, но настроенный на сказочный лад бумагами из папки Светлейшего князя и воздухом самим, от которого спирало грудь, я жаждал продолжения.
«Этот валун уникален?» - спросил я, и получил ответ, что камни Модавы встречаются тут везде, но тот, что предо мной, один из самых больших, другие же находятся в шахтах и на вершинах.
Карл Иванович сказал, что «Модава» на местном языке означает «хозяйка подземных сил», так в мокшанских деревнях обращаются к богине-прародительнице, веру в которую не вытравили из крестьянских сердец наши хитроумные священники.
«Не знал, что Жигули населены аборигенами, словно далекие океанские острова», - пошутил я.
Управляющий пояснил, что батюшка нынешнего барина привез в Усольские угодья людей из Курской губернии, поскольку местные жители до сей поры ведут образ жизни причудливый и к работам на лесопилке и в порту непригодны. Мокшане отличные охотники, пасечники и рыбаки, и рачительный хозяин, не желая насилия, приспособил их для традиционных дел. «Вы потому и не встречали их ранее, - сказал он, - что селятся оные наособицу и держатся общиной, не больно жалуя чужаков, за коих почитают всех, кто не знает их легенд».
«Да неужто они все язычники?!» - поразился я, на что Карл Иванович ответил, что не все. Крестьяне, конечно, крещенные, православные и в церкви ходят как положено, но больших упрямцев, когда заходят разговоры о вере их далеких предков, свет еще не видывал. Либеральный граф Орлов-Давыдов велел их оставить в покое, что все и делают.
Я выразил надежду, что мне доведется до отъезда познакомиться с исконными представителями сего народца, держа в голове, что тут мог бы родиться сюжет для целой оперы не хуже, чем в «Снегурочке» Римского-Корсакова. Загадочная Модава в красной рубахе и ее поющие камни пленили мое воображение и не желали отпускать.