Земля в Бахиловой Поляне плодородная и красивая. У садовника в теплице наливаются боками помидоры, а на яблонях полно мелких, но уже начинающих желтеть плодов, кои по вкусу, как говорят, к Спасу будут слаще меда. Нонешний год обещается стать богатым на урожай, яблочный дух стоит повсюду столь крепкий, что аж слюньки текут. А еще тут очень сладкая вода в ключах: студеная и звонкая. Я часто гуляю до самого берега Волги, где бьет родник, спускаюсь к нему и пью эту воду пригоршнями. Тому, кто не испытывал благодати после трудного дня на жаре припасть к ледяной живой струе да увидеть, какими переливами играют в ладонях ее смешливые блики, не понять этого простого счастья. В этом месте, у родника, мне иногда удается застать бурлаков, у них тут происходит смена: одна ватага располагается на песке на отдых, другая же впрягается в лямки. Казалось бы, труд их тяжкий и не особо располагает к беседам, но ежели их разговорить, то выясняется, что это удивительнейшие люди! Имеют суждение обо всем, язык их бойкий и меткий, а сколько интересного они умеют рассказать о здешних местах!
К слову, об интересном. Помню, что обещался рассказать тебе, мой друг, об уникуме из местных, старике Егоре Тимофеевиче Федотове, кого тут кличут «колдуном» и «сказочником». Я писал тебе в прошлом письме об обстоятельствах, при коих мы свели знакомство. Тутошний люд его побаивается, ибо характером он норовист, и ежели что не по нем, то спуску на дает. Со мной Егор Тимофеевич уважителен, но не потому что я «какой-то там барин», а за то, что искренними расспросами оное уважение смог пред ним заслужить. Представь, Виктуар, как сильно мне пришлось постараться! Да чай, оно того стоило.
Внешностью Егора Тимофеевича Бог не обидел: вообрази большого ростом, могутного вида мужика с легкой проседью в кудрявых волосах и солидной бородой. Густые брови с пучками жестких волосков смотрелись бы на широком лице безобразно и пугающе, особливо на фоне глубоких морщин на переносице, свидетелей гневливого нрава, однакож умный взгляд темно-серых чистых зрачков сдобряет эффект для внимательного человека. Года богатыря-мокшанина не берут, в свой век он по-прежнему прыток, и голос его, раскатистый и мощный, пробирает до дрожи, даже когда он вещает о погоде да урожае, чего уж говорить, каков он, ежели осерчает, а серчает он знатно – тогда перед испуганными соседями и домочадцами предстает истинный Зевс Громовержец! Впрочем, за исключением таковых припадков, коих я лично наблюдал всего-то раза два, мы с Егором Тимофеевичем приятно проводим время.
Допреж того, как меж нами наступил честный мир и лад, устроил мне сей «колдун» испытание: повел в отдаленное ущелье, дабы я непременно испил там из источника Модавы, хозяйки подземных вод. Ежели б меня Модава не приняла, стало бы меня от ее кристальных вод корежить, аки беса на паперти, то и старику бы знаться со мной не гоже – так он мне сказал. Я согласился безропотно, ибо слышал ранее от Карла Ивановича, что хотя село Аскулы огромно, триста дворов в нем, вода там на вес золота – мало колодцев, всего три, и все именные: Белый, Феклистов и Анурьевский, что в Анурьерском овражке, а вырыл их в стародавние времена один ворожей, ходивший с лозой. На каждом колодце заповедана им с тех самых пор висеть черпашка липовая, и кто черпает ею, обязательно славит мир, Хозяйку, добрых людей и почитает воду необычайной на земле ценностью.
Собрались мы с дедком тотчас и побрели из Аскул куда-то на восток, но не по тракту, а по странной «змеиной дороге». Я не увидел в ней ничего примечательного: обычная дорога, местами укрепленная камнем и частично поросшая травой, но Егор Тимофеевич относился к ней со всем почтением, как к сотворенному самой Хозяйкой проходу в ее владения и живому существу. Он шел, временами осеняя себя крестным знаменьем и одновременно бормоча под нос гулким голосом колдовские заговоры. Я пытался запомнить пару фраз, чтобы вставить в либретто для колориту, да где там – большую часть он произносил на неизвестном мне языке.
Из папки Светлейшего князя Романовского я знал, что Мишель де Лузиньян разыскивал в здешних холмах нечто подобное. Он пользовался семейными хрониками, содержащими описания «пути Мелюзины», что является людям в виде незарастающей тропы, куда не всякий смертный ногами ступить может. Тропа сия украшена еще горящими свечами – яркими световыми столбами, чью природу не способен объяснить покамест ни один ученый муж. Старик Федотов радовался, что мне дозволено идти «змеиной дорогой», как и ему. «Не от того ль, что барин музыкант?» - повторял он, словно бы в раздумье. Я был наслышан его восторгами в адрес всяких музыкантов, будь оне даж деревенскими дудочниками. Сих одарённых от природы старик приравнивал к колдунам и тем делал с собою ровней.