Мой милый друг, позволю тут себе небольшое отступление, ибо оно важно для понимания моих интересов. Упомянутый мною не раз де Лузиньян писал в своих записках с опорой на «Хронику» Гуго Сен-Викторского, (*основатель Сен-Викторской теологической школы богословия XII столетия, автор трактата по истории и географии «Описание карты мира») что город Самара в древности звался «Самархом» (*лат. Samarchan) и располагался на территории Скифии. В 13 веке он был опоясан стеной, за ней же высился дворец правителя, наделенного музыкальным даром. Благодаря сему дару считался он великим волшебником, победителем грифонов и заклинателем змей. В городе Самархе також стоял храм неземной красоты, посвященный змееногой богине Модаве. Де Лузиньян верил, что Модава и есть Мелюзина в одном из своих обличий, а вход на Туманный Авалон надобно искать в таинственных Жигулевских отрогах.
Не знаю, мой друг, прошел ли Михаил де Лузиньян «змеиной дорогой» до самого конца, но мы с Егором Тимофеевичем сей путь одолели. И было там дале как в сказке: в конце пути стоит гора, а в горе пещера с широкими воротами, по самой вершине горы – лесок, словно крыша, и низ – словно каменный фундамент. В моей душе тотчас затеплился мотив, а как умылся я «слезами Хозяйки» из малого родничка, так музыка полилась ко мне со всех сторон! Веришь ли, но стоял под синим небом и не шевелился от нахлынувших пассажей, боясь лишь одного: что не донесу до бумаги, забуду эдакую красоту.
Видать, чувства мои враз отразились на лице, ибо дед Егор, одобрительно крякнул и провозгласил, что приняла меня Модава, одарила своей благосклонностью. Теперь и он согласился поведать мне главную тайну Самарской Луки. Не откладывая более, на обратном пути он вовсю начал развлекать меня сказками о Хозяйке-красавице, владычице змей; о страшных карликах с бородами, живущих под землей и вынашивающих планы, как поработить глупых людишек; и о добром молодце, который с помощью волшебных гуслей расколдовал каменный фонтан вечной молодости, заставив его бить из пещеры всем на радость.
Таких занятных сказок я никогда допреж не слышал, к тому ж велись они под аккомпанемент природных звуков чистой гармонии и арии поющих камней, что в лесу окрест были, пожалуй, десятки. Я возжелал немедля приступить к оформлению концерта в достойную оправу и к вечеру был у себя, где сочинял до поздней ночи и при тусклых свечах со всем надлежащим рвением, чего мне доктора категорически запретили, коли желаю сохранить зрение. Однакож другое мое желание вело меня в битву с пером наперевес, и было оно сильнее прочих беспокойств.
Что получилось у меня, шлю с почтением и замиранием на твой суд. Прикладываю партитуру (часть первую и большую часть второй), а такоже краткое изложение сюжета будущей оперы. Лелею надежду, что ты примешь самое деятельное участие в сей авантюре, ибо не знаю никого, кто был бы способен лучше тебя написать либретто к моим фантазиям.
Не сетуй, что пишу о прочем мало: упомянув про оперу, вдруг вспомнил, что не записал еще один отрывок. Музыка не дает мне ныне продыха, звучит и зовет; я по уши в задумке моей. Вчера рассматривал в уме начало партитуры и нашел нужным и полезным для эффекта сделать изменение в некоторых местах, так тотчас выскочил из постели, как был, в ночном колпаке, и сел за конторку, аж самому смешно!
Прошу люби и не забывай искренно преданного тебе Сезара. Братии нашей, кого увидишь, низкий поклон!
Р.S. Жду твоего справедливейшего вердикта.
*
Записка, возможно, черновик письма на пяти листах без нумерации, датированные предположительно августом 1891 года без начала и окончания
… что мне уж исполнилось пятьдесят шесть, и со всяким годом чувствую, как отрешаюсь мало-помалу от всяких влияний и личных симпатий, а такоже страха быть высмеянным из-за нелепости суждений. Это чувство нравственной полной свободы не позволяет мне пренебречь многими словами Егора Тимофеевича Федотова, с коими я не во всем согласен, а и отринуть, забыть не могу.
Дед Егор говорит вещи скандальные, но небезынтересные, излагая их завуалированным языком и не называя точных дат и имен, отчего они кажутся смазанными и таинственными, но при сем пугающе правдивыми, ибо простой селянин не имеет иных источников для ума, кроме собственных провидческих сил. Я могу ошибаться в важности сих пророчеств, и оное смущает, но осведомленность жителя села, удаленного от главных дорог и свежих новостей, не перестает меня удивлять; одно это стоит того, чтобы быть записанным, а может, и предоставленным ко вниманию особ, в чьи обязанности входят заботы о благополучии Отчизны.