- Паршивка всюду поспела, как посмотрю. Зачем ты ей понадобился?
- Наверное, рассказать о моей семье. Я был маленький, когда ее потерял. А мама Марины, ваша жена, дружила с моей матерью.
- Помню, помню. Мы все тогда дружили. Эх, молодость, молодость…
- Вы можете рассказать о ней? О моей маме. Я ее почти не помню. Мне было десять лет, когда они все погибли.
- Это была кошмарная трагедия, - задумчиво пробормотал Зубков и мотнул подбородком, указывая в глубь квартиры: - Ладно, парень, проходи! Нечего тут торчать. Расскажу я тебе о Лидочке Уваровой, почему бы и нет? И пусть потом эти две чертовки не обижаются, что вперед них влез. Раньше надо было думать, когда всю эту хрень затевали. Верно говорю?
Денис одобряюще кивнул. Ему-то откровенность была только на руку, хотя он ничего не понял из этого сумбурного бормотания.
Константин Сергеевич оттолкнулся от стены и запрыгал по коридору. Было очевидно, что двигаться ему тяжело и что он устал стоять. Денис почувствовал себя еще больше не в своей тарелке, но покорно поплелся за хозяином на кухню. Информация стоила любых усилий и унижений с его стороны. Кто-то собирался его убить, а потом едва не похитил из собственного дома. Он приехал, чтобы все выяснить, и не уедет, пока не достигнет цели.
10. Призраки прошлого
10. Призраки прошлого
Аджитато (возбужденно, взволнованно)
Эпиграф: «Мама» (Rammstein Mutter & Песенка мамонтенка), кавер от «Квартира N5» Ко Кристина
*
- Вот чайник, вот кувшин с отфильтрованной водой, вот плита, - указал Константин Сергеевич, с явным облегчением пристраиваясь на табуретке. – Помогай с хозяйством, если хочешь провести время за разговорами с комфортом.
Денис подчинился.
Отец Марины был все-таки непрост. И не столь приятен глазу, как его дочь, что тоже накладывало отпечаток на восприятие. В лунообразном лице (даже без учета фингала) проглядывало нечто злое, жестокое. При этом Зубков трясся от слабости, и вид загипсованных конечностей требовал к нему жалости, однако именно жалости-то у Дениса для него и не находилось. Он словно инстинктивно чувствовал в сидящем на табурете человеке притворство. Как у противника, которого нельзя жалеть и к которому нельзя поворачиваться спиной, потому как даже умирающим он способен без раздумий всадить нож под ребра – вот такие у Дениса складывались ощущения.
- Мне показалось, вы вначале приняли меня за кого-то другого, – произнес он, отворачиваясь и начиная войну с газовой плитой. Спички, которые он зажигал, гасли до того, как разгоралась конфорка, и он их ронял из страха обжечь пальцы. – У вас с кем-то конфликт? Сосед упоминал, что ночью кто-то ломился в вашу квартиру.
- Какой еще сосед?
- Пенсионер с таксой.
- А, этот! Этот и соврет, не дорого возьмет. Да, шумели ночью в подъезде, но ломились не ко мне. На кой черт я кому-то сдался?
Конфорка наконец-то зажглась, и Дэн с облегчением плюхнул на нее чайник. Обернувшись к Зубкову, он успел краем глаза уловить гримасу, исказившую его лицо. Зубков врал по поводу шума, это было очевидно, но то, что он ненавидел того, кто помешал ему спокойно спать, явилось для Саблина сюрпризом. Для столь неприкрытой ненависти должна быть очень веская причина. Что там у них произошло этой ночью?
«А может, и гипс вписывается в ту же строку? - подумал Денис, холодея. – Может, у нас с Зубковыми один враг, и он преследует не только меня, но и тех, кто способен оказать мне помощь? Выследил Марину, но та спряталась, и досталось по полной ее отцу?»
- Надеюсь, что это никак не связано с Мариной, и ей ничего не угрожает, - выпалил он.
Во взгляде Зубкова снова мелькнула непонятная ненависть, но он не дал развить тему:
- Ты пришел послушать о своей матери, Лидии Саблиной, верно? Сходи в комнату, вон ту, слева по коридору. Там у окна стоит стеллаж. На верхней полке – пухлый альбом для фотографий в красном переплете. Принеси его сюда.
Денис отправился за фотографиями. Это и впрямь было отличной идеей! У него не осталось ни одной – все сгорело, и Дэн давно уже сомневался, что хорошо помнит лица родителей.
Искомое нашлось сразу. На полке стояло несколько раздувшихся, с неопрятно обтертыми уголками из-за частого использования альбомов, но он сразу выцепил взглядом ярко-красную дерматиновую обложку. Дэн взял его, но прежде чем тащить на кухню, раскрыл сам.
И тотчас увидел фотографию, на которой смеялась его мама. Облегчение, что он все еще отличал ее лицо от всех прочих лиц, окатило его с макушки до пяток теплой волной. Ну, хоть что-то настоящее хранилось в его памяти! Пусть даже это всего лишь внешность дорогого ему человека.