- Эй, Хэнк! Ты где там?! – бесцеремонно вскрикнула охотница, грохнув своим увесистым портфелем по стойке.
- Да ёмаё, только поссать встал, а тут ты нарисовалась, калека! – вскрикнул мужчина лет сорока в зелёном камзоле, с большим пивным пузом, лысой головой и седеющими русыми бакенбардами на скулах. Именно он подобрал избитую и поруганную девушку, предоставив ей кров, пищу и работу.
- Я говорила, что притащу белую шкуру – получай! – воскликнула Марианна, швыряя в мастера гильдии свой трофей. Не стоило думать, что она не была благодарна ему, однако их так и тянуло каждый раз поцапаться. В каком-то смысле это роднило их.
- Так-так… Ты это чё, в моргало его? – восхищённо поинтересовался Хэнк, рассматривая белый волчий мех, даже лучше того, о чём вообще мог просить заказчик.
- Глаз, это называется глаз, – огрызнулась лучница, снимая с плеч свой тёплый плащ.
- Эх, девочка, не понимаешь ты, мля, прелестей жар… жагони… – запнулся толстяк, чем тут же решила воспользоваться рыжеволосая.
- Жаргонизмов? – издевательски спросила девушка.
- Да! Вспомнил, жаргонизмов! – словно бы проигнорировав её замечание, вскрикнул мастер.
- Ты старый дурень, ты знаешь? – с явным разочарованием в голосе заявила рыжеволосая.
- Этот дурень кормит тебя! – ответил толстяк, ухмыляясь во все свои двадцать пять зубов. – На, двадцатка золотом, заслужила, – а после этого отсчитал Марианне её гонорар за волка. Как ни странно, одетая в поношенное тряпьё девушка…
- Один мне, четыре тебе, остальные маме отправь, – ...имела свои взгляды на то, как распоряжаться деньгами. В частности, большую часть денег она отправляла Жаннетте Трист, жившей к западу от уже разрушенной Столицы.
- Да чтоб тебя, кончай упрямиться, скопи себе на дом в верхнем городе, и засели свою мамашу сюда! – раздражённо предложил лучнице мужчина. Это не был их первый подобный разговор, но каждый раз всё заходило в тупик. Марианна достойно выполняла любую порученную ей работу, от охоты до заказных убийств, и было бы глупо отказываться от подобного таланта, но было в этой потерянной девочке что-то, что заставляло его думать о ней, как о дочери, которой у толстяка никогда не было.