Сел как всегда за крайний стол, подальше от окна, спиной к стене, да поближе к двери в тех. помещения. Как наяву вспоминаю речь старого мастера-инструктора…: Никогда не садись спиной к двери, всегда имей обзор, всегда знай, где выход; в окно может прилететь пару заклинаний.
Паранойя? Возможно. Но лучше так, чем подохнуть. Подобные советы пишут кровью…
Каша оказалась вполне нормальной. Овсяная, густая, с маслом, горячая. Не деликатес, конечно, но после детдомовского рациона Савы и времен моего дества — вполне. Я ел спокойно, размеренно, глядя в окно на кампусный двор, где двое ребят перебрасывались мячом, и думал о том, как распределить подъёмные. Двадцать пять тысяч долга где-то на горизонте, и возвращать обещал — но не сегодня. Сегодня — выжить. Мёд (да и в общем еда наполненная энергией) — обязательно, первая статья расходов. Травы — если найду нормальные, не магазинную труху, в худшем случае нужно будет пройтись по лесам. Блокнот, для записей. Много чего нужно, а денег мало. Как всегда, впрочем.
— Слышь, — раздалось сверху, с интонациями надоедливой мухи, которую никто не звал.
Я поднял глаза. Парень. Высокий, широкоплечий, похож на тех, что качаются для отражения в зеркале, а не для дела. Лицо довольно смазливое, ухоженное, брови выщипаны настолько аккуратно, что сразу видно: кто-то явно потратил на это время и деньги. Зубы отбелённые, улыбка дорогая и гламурная, прям как витрина ювелирного магазина. На запястье часы, которые стоили, вероятно, больше чем мои подъёмные за полгода. Кроссовки белые, с логотипом, настолько чистые, что по ним, кажись, никто ни разу не ходил — по крайней мере, вряд-ли по земле.
За ним стояли двое. Пониже, потоньше, с одинаково уложенными причёсками и одинаковым выражением лиц: «мы с ним, значит мы тоже крутые». Свита… На фронте таких называли «подхвостниками» — бегают за старшим хвостиками и надеются, что его сила перетечёт к ним по проксимальности. Не перетекала никогда, к слову, но они продолжали бегать.
— Ты, детдомовский, — парень положил ладонь на стол, рядом с моим подносом, пальцы растопырил, будто стол мог куда-то убежать. — А это мой стол.
Я посмотрел на стол. Потом на его руку — ухоженную, с маникюром, ни одной мозоли, ни одного шрама. Потом на него. Ну, вот что тут скажешь… За свою длинную жизнь я ладил с командирами, которые сжигали деревни ради «стратегической необходимости». Ладил с дезертирами, способными убить санитара ради обезболивающего. Ладил с богами — буквально, с настоящими богами, пока они не поумирали один за другим. А тут какой-то мальчик с часами.
— Занятные речи, — бросил я и вернулся к каше.
— Ты не слышал, что ли? — его голос стал громче. Столовая вокруг начала затихать, как затихает поле перед грозой — не потому что все прислушались, а потому что шум создают люди, которые заняты своим делом, а когда начинается чужой конфликт, свои дела как-то сами собой замирают. — Э, я с тобой разговариваю!
— Вижу, точнее, слышу, — сказал я, не поднимая головы. — Продолжай.
— Чё «продолжай»? — он наклонился ближе. — Ты рамки не попутал, дворняга?
Один из подхвостников за его спиной сделал шаг вбок — видимо, для устрашения. Встал так, чтобы перекрыть проход. Второй остался на месте, скрестив руки, и пытался выглядеть угрожающе, что при его комплекции и двух прыщах на подбородке давалось с трудом.
Я вздохнул. Отложил ложку — каша ведь стынет, между прочим, а горячая каша вкуснее, это медицинский факт. Поднял на него глаза.
У меня есть один взгляд, который я стараюсь не использовать. Но иногда он сам прорывается, когда кто-то пытается давить. Не специально. Просто я перестаю улыбаться, и того, что за улыбкой, хватает. Слишком много в прошлом выпало на мою долю…
Мажор чуть отступил. На полшага. Сам не заметил, как это сделало его тело — инстинкт, чистая животная реакция на хищника, который крупнее тебя. Его сознание ещё думало, что он тут главный, а его ноги уже знали, что нет, это не так.
Быстрый взгляд диагностики зафиксировал такой результат, что я чуть не подавился. Ну, не подавился, но если бы жевал в тот момент, точно бы поперхнулся. Парню восемнадцать, в целом здоров. Растит мышцы — это видно, ест явно много, и явно… ну, белковое. Память Савы что-то такое смутно знала — какие-то порошки, какие-то банки… не суть. Почки пока справляются. Пока.
Зато его мужская часть… как бы помягче выразиться… спит. На дне. Для восемнадцати — подозрительно. Кровь к низу живота идёт паршиво, застой хронический, не вчерашний. У старика я бы списал на возраст. У этого — на образ жизни плюс «помощники роста», судя по тому как стонет его печень. Память Савы тут подсказала картинку: у одного клиента-афериста стояли на полке банки с яркими надписями — между ритуальной свечой и календарём. Этот, видимо, такие же глотал — только горстями.