— Завтра в шесть, если решишь. Начинающие.
Он кивнул мне и вернулся к наблюдению. Вот и весь разговор, что мне понравилось. Человек сказал ровно столько слов, сколько требовалось, и ни одним больше. В моей прошлой жизни такие люди обычно дольше всех и жили.
Я вышел на улицу. Завтра. Точно завтра, в шесть, начинающие. Пусть моё тело пока годится только маски подносить, но вопрос решаемый. Только решать его надо сегодня.
На скамейке во дворе я устроился основательно, как штабной перед картой. Итак, по пунктам. Первое: мёд. Много, оптом, на пару недель вперёд, потому что то, что я задумал на сегодняшнюю ночь, сожрёт ману как пожар сено. Второе: травы для проекта по фитотерапии. Легенда и польза, два в одном, как говорится. Третье: деньги. Подъёмные на карте есть, но барахло афериста надо продавать, благо, есть кому. Полина, вот кто это провернёт быстрее меня и с удовольствием, попрошу завтра-послезавтра. И четвёртое, самое интересное: понять, как вообще работает это тело. По-настоящему понять, по-местному. Через боль, пот и слёзы. Кровь, если уж гулять на все деньги.
Маршрут сложился сам: рынок, потом квартира афериста за реквизитом, потом общага. Я встал и пошёл к остановке.
Автобус, к слову, дался мне куда легче, чем в первый раз. Тогда полсотни чужих болячек ввалились в голову одной кучей, а теперь я держал фильтр: мелочь и хроника мимо, реагируем только на «падает и умирает». Но в автобусе никто не падал, а умирать и подавно не собирался. Прогресс, господа. Учусь жить в этом муравейнике.
Воскресный рынок я нашёл по гулу — навесы начинались сразу за остановкой и тянулись чуть не до горизонта. Гомон толпы накрыл меня ещё на подходе: сотня голосов, перебивающих друг друга, скрип тележек, шлепок ножа по разделочной доске, звон весов. Над всем этим висел слоистый, плотный запах, его можно было резать на куски и продавать здесь же, по три за маленький, по пять за большой. Снизу шла земля и сырой картофель, поверх — копчёная рыба и парное мясо, дальше тянуло жареным луком из шашлычного угла, а в одном ряду вдруг ударяло сладким переспелым яблоком так густо, что вело голову. Я шёл сквозь это месиво и ловил себя на мысли, что на рынках двух миров пахнет почти одинаково. Жизнь, она везде жизнь.
Ряды, ящики, перекличка торговцев… И вездесущие бабушки. Целый фланг бабушек с пучками сухих трав, и одна из них отловила меня взглядом метров с пяти.
— Иди сюда, внучек! Иди-иди, чего глазами стрижёшь?
Подошёл. На прилавке лежало богатство: базилик, мята, ромашка, зверобой, пустырник, шалфей, душица. На первый взгляд, половина списка из травника Ковалёвой, который я штудировал три вечера. От пучков шёл сухой, пыльно-горьковатый дух, и каждая трава вплетала в него свою ноту: мята холодила ноздри, шалфей отдавал смолой, душица — мёдом и чем-то лесным. Я растёр между пальцами листок зверобоя, понюхал, и память Савы услужливо подсунула: кровь останавливает, раны затягивает, нервы вяжет. Толковый травник написала эта Ковалёва. Местами почти права.
Я начал перебирать пучки, и перебирал правильно: зверобой на просвет, мяту по листу, ромашку по корзинкам. Бабушка следила за моими руками с растущим интересом.
— Толковый мальчик, — хмыкнула она наконец. — Не путаешь зверобой с пижмой, как другие. Тут студенты ходят, медицинские — вот те путают.
— Учусь потихоньку, — отозвался я скромно. Всю жизнь учусь, если совсем честно. И ещё одну сверху.
— Худой ты какой… Ладно, скину тебе. Бери вот, ещё душицы, она у меня нынче хорошая.
Скинула она щедро, почти треть. Я набрал пучков на весь проект и ещё немного сверх, расплатился и двинулся к соседнему навесу, где меня уже ждали банки. Литровые, янтарные, выстроенные в шеренгу: алтайский, цветочный, гречишный. Пасечник, мужик в кепке, наблюдал за мной с прищуром человека, который покупателя видит насквозь.
Я взял на пробу с деревянной палочки. Тягучая капля сползла на язык, и я на секунду прикрыл глаза, словно наслаждаясь вкусом. Но, на самом деле, ради того, что шло следом за вкусом. Цветочный отозвался в груди тёплым толчком, крошечным, на самой грани ощущения, словно под рёбрами шевельнулся уголёк. Я попробовал гречишный, импульс пришёл слабее и темнее, какой-то землистый. Алтайский встал посередине, ровный и сытный. Интересно. Очень интересно. Значит, мана из мёда зависит от того, с какого луга его собрали пчёлы? Чем пестрее разнотравье, тем гуще отдача. Целая агрономия энергии, и пасечник о ней даже не подозревает. Запомним.