Пять секунд. Артроз — чисто. Хрящ — восстановлен. Тазобедренный — регенерация. Позвоночник… мана кончалась. Микротрещины залатал, остеопороз замедлил, полностью убрать не успел. Запас рухнул до восьми процентов.
Хватит. Главное сделано.
Я развёл ладони — медленно, с оттяжкой, потому что позёр — и распахнул глаза.
Она стояла. Ни за что не держась. Согнула правую ногу. Левую. Осторожно, будто тело могло обмануть.
— Не болит, — выдохнула она. — Колечка… Не болит.
Табуретка грохнулась об пол — дед разжал пальцы, не заметив. За стеной кто-то орал на футбол, а тут — тишина, и дед, который секунду назад хотел меня убить, а теперь стоял и не знал, куда деть руки.
Колени больше болеть не будут.
Бабка шагнула ко мне и обняла — быстро, крепко, не спрашивая разрешения.
— Ты… — начал дед. — Я тебя табуреткой… А ты…
— Квиты, — я похлопал себя по плечу и поморщился. — Идите домой. Ей отдохнуть нужно. И вам бы давление сбросить, пока мебель не кончилась.
Бабка отступила, вытерла лицо платком.
— Спасибо тебе, внучек, — бабка перекрестила меня мелко, привычно, как делала это наверное тысячу раз. — Пойдём, Коля.
Дед у двери буркнул куда-то в пространство, не глядя:
— Пирожки. Занесу.
Дверь закрылась. Я сидел на полу, маны почти ноль, синяк на пол-лица. Пережил осаду Серебряной Цитадели, тысячу раненых за три дня — но дед с табуреткой оказался где-то рядом по шкале. Тело виновато, его гормоны. Семнадцать лет, адреналин хлещет как из крана, а контроля — ноль. Силы пока не хватает чтобы взять эту химию под себя.
— Ну… Ка— … нет. — Я оборвал себя. Новый мир. Новое имя. Старое пусть лежит где лежит. — Ну, Сава. С НОВОСЕЛЬЕМ.
Сава. Имя всплыло само — вместе с адресом этой квартиры, номером школы, лицами каких-то людей, запахом столовки. Память прежнего хозяина никуда не делась, она сидела где-то в глубине, мутная и нечёткая, как осадок на дне стакана. Не моя, но доступная. Если не вглядываться — просто фон. Если вглядеться — проступали куски: детдом, улица, чьи-то клички, ощущение голода как нормы.
— Ну, Сава, — повторил я тише. — Давай разбираться, что ты мне оставил.
Минут двадцать я лежал на диване и привыкал ко всему сразу — к телу, к тишине за стеной, к тому, что никто не стреляет. Память пацана подсказывала: соседи орут — это нормально, это телевизор, а не обстрел. Мои рефлексы с этим не соглашались, но учились быстро.
Когда я наконец сел и огляделся, комната рассказала мне всё, что я хотел знать о прежнем хозяине этого тела. И ничего хорошего. На столе у окна громоздилась коллекция, при виде которой любой настоящий маг то ли заплакал бы, то ли засмеялся: свечи, оплавленные до огарков, стеклянный шар с надписью «Fengshui Crystal Ball» и ценником, который аферист забыл содрать, колода карт без единой искры энергии, россыпь камней и пучки трав, высохших до хруста. На стене — распечатанная мандала на скотче, один угол отклеился.
— Парень, — я постучал ногтем по шару, — ты хотя бы ПЫТАЛСЯ?
В моём мире за такой реквизит побили бы. Не больно, но очень обидно.
Шкаф сперва разочаровал — два балахона, чёрный и фиолетовый, со звёздами из фольги, накидка с капюшоном и цепочка с пентаграммой — а потом, за всей этой бутафорией, нашлись нормальные вещи. Джинсы, пара футболок, толстовка. Потрёпанные, но чистые. Я переоделся, сунул балахоны обратно и захлопнул дверцу. Потом подумал, раскрыл обратно, достал чёрный, накинул на плечи и глянул в зеркало с трещиной, висевшее на двери.
Из зеркала глядел худой парень с тёмными волосами до плеч, синяком на скуле и звёздами из фольги на плечах. Помощник фокусника, которого забыли покормить.
— Нет, — скинул балахон. — Это мы носить не будем. Никогда.
Квартира оказалась крошечной — комната, кухня через дверной проём, и где-то должна быть ванная. Но первым делом я пошёл не на кухню.
Ванная. Совмещённая, размером с приличный шкаф. Советский кафель, местами обнаживший серую стену. Я повернул кран, и вода пошла — сначала холодная, потом тёплая, потом горячая. Пар поднялся от струи. Я стоял и смотрел на этот пар, и узел в груди, стянутый за все годы — за обстрелы, за навесы вместо палаток, за котелки кипятка, за которые дрались два сержанта после трёхдневного марша — начал ослабевать. По нитке.
Горячая вода. Из стены. Без рун, без огня. Повернул ручку — и она идёт. Бесконечная…
Я разделся, залез под душ и на какое-то время забыл, кто я.
Не, буквально — горячая вода ударила по плечам, по затылку, по рёбрам, которые ныли от встречи с табуреткой, и всё остальное перестало существовать. Чужое тело, чужой мир, дед с праведным гневом и бабка с исцелёнными коленями — всё отступило. Была только вода. Горячая. Много. Бесплатно… Я прижался лбом к кафелю и стоял так, пока ноги не начали подрагивать от слабости.