Парень напротив снял маску и смотрел на меня странно. В глазах у него боролись два чувства: он мне влепил укол и вроде победил, но три предыдущих раза его разобрали на запчасти, вежливо и по описи, и это читалось у него на лице яснее всего остального.
— Ты где так?.. — начал он.
— Повезло, — выдохнул я, потому что на длинные фразы дыхания уже не отпускалось.
До конца тренировки в пары меня больше не ставили. Гонял по стойкам и перемещениям вместе со всеми, и я честно умирал на приставных шагах, что твой первогодок. К концу второго часа ноги держали меня из чистого упрямства. Зато душ в раздевалке я оценил как явление культуры: горячая вода по требованию, без дров и котла, и никто не орёт, что вода только для раненых. Удивительный всё-таки мир… Магии нет, а чудеса на каждом шагу.
Когда я, воняя чужим казённым мылом, вышел в зал, бритый складывал маски в стойку. Он глянул на меня поверх стойки и мотнул головой: подойди. Я подошёл.
— Где учился? — спросил он ровно, как спрашивают время.
— Нигде. — Я пожал плечами и выдал заготовку, вылежавшуюся ещё с обеда: — Генетическая память, наверное. Род у нас такой. Прадед фехтовал, дед фехтовал.
Он молчал и смотрел. Взгляд у него был профессиональный, из тех, под которыми врут только очень глупые люди. Я не врал. Даже преуменьшал: в роду у меня фехтовал в основном я сам, просто очень, очень долго…
— Сколько тебе?
— Семнадцать.
Пауза. Длинная, весомая, со шрамом.
— Нет.
— Что нет?
— У тебя не школа семнадцатилетнего. — Он взял из стойки маску, повертел, поставил обратно, будто ей место искал, а искал он слова. — Стойку так не ставят за полгода. И за пять лет не ставят. Ты головой решаешь позже, чем корпус уже сделал. Такое бывает у мужиков за сорок, которые всю жизнь в зале. У тебя школа старше, чем ты.
Он не спрашивал, поэтому и отвечать было не обязательно. Я развёл руками: мол, сам удивляюсь, наследственность загадочная штука. Он ещё секунду подержал меня взглядом, потом кивнул своим мыслям.
— Вторник, четверг, в шесть. Дыхалку тебе строить с нуля. Остальное… — он усмехнулся коротко, одной стороной лица, там, где шрам, — остальное постараюсь не испортить.
Всю дорогу до общаги я улыбался, как дурак, второй день подряд. Тело ныло каждым волокном, ноги на лестницах подкашивались, в животе выл голод на двойную порцию, и всё было прекрасно. Меня зацепило. Его зацепило. Зал пах правильно, железо звенело правильно, и в этом мире у меня теперь было место, где руки при деле.
На крыльце общаги сидел кот.
Чёрный, худой, с белыми лапами, будто в носках по случаю визита. Сидел ровно посреди верхней ступеньки, хвост обёрнут вокруг лап, и смотрел на меня так, словно это я опоздал на назначенную встречу.
— Когда ты успел? — спросил я его. — Я тренировался два часа.
Кот не ответил. Он встал, боднул моё колено в порядке оформления документов и просочился в дверь вместе со мной, между ног, профессионально, как будто всю жизнь только это и репетировал. На вахте, по счастью, было пусто, так что до двести седьмой мы дошли уже вдвоём. Точнее, я дошёл, а он меня конвоировал.
В комнате чёрный первым делом обошёл периметр, обнюхал угол с пакетом афериста, чихнул на него и вспрыгнул на мою тумбочку с видом принимающего дела. Рыжий на кровати приоткрыл один глаз, оценил пополнение и глаз закрыл: не его смена. Серый на подоконнике, с белым пятном на груди, повернул голову и обдал новенького таким взглядом, что я почти услышал: «Третий за неделю. Довольствие не резиновое, докладываю».
— Дима, — объявил я. — У нас третий кот.
Дима снял наушник, покосился на тумбочку, потом на меня.
— Коты? — Он подумал. — Ну-у, может, ты пахнешь чем-то.
И надел наушник обратно. Железный человек. Ничто не выведет его из равновесия, я почти завидовал.
Вопрос с котами следовало признать открытым и отложить, потому что на вечер у меня была запланирована коммерция. Взяв из угла пакет с реквизитом, я пересёк коридор и постучал в двести восьмую. Дверь распахнулась раньше, чем я закончил второй удар.
— О! Сав! А я как раз… — Полина увидела пакет, и глаза у неё сделались как у того кота при виде сметаны. — Что там?
— Наследство от прошлой жизни, — сказал я и снова не соврал ни на грош. — Надо продать. Поможешь?
Через минуту содержимое пакета было разложено на её кровати. Полина нарезала круги, потирая ладони, как полководец над картой чужой столицы. Свечи с цветными натёками, горсть «энергетических» камней, потёртая колода таро, хрустальный шар на пластиковой подставке.