— Так, — сказала она голосом, которым объявляют мобилизацию. — Шар. Шар это золото. Свечи продаём как винтажные, ручное литьё, смотри, какие натёки, это же фактура! Камни наборами по семь штук, семь это сакральное число, поштучно их никто не возьмёт, а набором… Таро! Потёртое! Это же прекрасно, что потёртое, потёртое значит НАМОЛЕННОЕ!
— Поля, это стекло, — осадил я и повернул шар боком, где красовался ценник: «Fengshui Crystal Ball, 5 юаней».
— ТССС! — Она зашипела, как проколотая, выхватила шар и ногтем содрала ценник одним движением, отработанным до подозрительного. — Никому. Больше. Это. Не показывай.
Дальше начался спектакль, на который я, честно говоря, купил бы билет. Полина реквизировала у себя же чёрный шарф, задрапировала табуретку, выставила шар, полукругом разложила свечи, одну зажгла для, цитирую, атмосферы, погасила верхний свет и минут десять ползала вокруг с телефоном, снимая под углами, о существовании которых я не догадывался. Потом села, поджав ноги, и застучала по экрану со скоростью полкового писаря под артобстрелом.
— «Винтажный хрустальный шар для практик. Коллекционное состояние. Из личного собрания практикующего мастера», — зачитывала она вслух по мере написания. — «Причина продажи: мастер завершил практику».
— Мастера завершили табуреткой, — уточнил я.
— Вот и я говорю, завершил! Так, теперь свечи… «Свечи с историей, ручная работа, каждая горела на настоящих сеансах»…
Врала ли она? Вот что интересно: почти нет. Каждое слово по отдельности было правдой. Шар действительно из личного собрания, сеансы действительно были настоящими, в смысле настоящими сеансами вранья. Из этой девочки вышел бы великолепный интендант. Или очень дорогой адвокат.
Объявления улетели в три чата и на две доски, и началось. Телефон у Полины зазвякал через четверть часа и дальше звякал весь вечер. Она торговалась в переписке, как виртуоз: где-то держала паузу в сорок минут, «чтобы дозрел», где-то сбрасывала сотню «только сегодня и только вам», где-то писала «на него уже смотрят двое», и двое действительно смотрели, я и чёрный кот, который припёрся за мной и сидел теперь на её подоконнике.
Первый покупатель приехал в девятом часу, за шаром. Женщина в летах, в павловопосадском платке, с глазами человека, который твёрдо решил наладить личную жизнь через хрусталь. Полина спустилась к ней с шаром, завёрнутым в тот самый чёрный шарф, а вернулась через десять минут, приплясывая, и веером развернула купюры.
— ТРИ ТЫ-Ы-ЫСЯЧИ!
— За стекло.
— Она сама решила, что антиквариат! — Она рухнула на кровать и заболтала ногами. — Я вообще молчала! Я только сказала, что мастер больше не практикует, а она такая: «Чувствую, в нём сила». Сав, В НЁМ СИЛА! Пять юаней силы!
Я прислушался к себе на предмет совести. Совесть, потрёпанная двумя войнами, сообщила, что женщина ушла счастливая, шар честно круглый, а деньги пойдут на уплату долга, и отвернулась к стенке. Не самый строгий у меня контролирующий орган, зато с боевым опытом.
К полуночи ушли таро, их забрала пара студенток с третьего этажа, хихикая и рассматривая меня почему-то дольше, чем колоду. К полудню следующего дня, пока я отсиживал пары и вполуха слушал про углеводы, Полина распродала свечи поштучно и оба «сакральных набора» камней, причём последний с наценкой «за лунную чистку». Вечером она торжественно высыпала мне на кровать всю выручку, отказалась от комиссии, взяла контрибуцию шоколадкой и уселась смотреть, как я считаю.
Восемь тысяч четыреста. Я отсчитал восемь, ровно, и убрал в конверт, найденный среди бумаг афериста. На конверте его же рукой было выведено: «Сидоренко, до пятнадцатого». Пятнадцатое, судя по датам в переписке, миновало месяца полтора назад.
— А это кому? — Полина, разумеется, заметила. Полина замечала всё, у неё это работало само.
— Долг. Не мой, но теперь мой.
Она посмотрела на меня секунды три, склонив голову, и в глазах у неё мелькнуло то самое внимательное, взрослое, что мелькало уже пару раз, когда она забывала играть ураган.
— Ты странный, Сав… — сказала она наконец. — Но типа в хорошем смысле.
Адрес Сидоренко нашёлся в той же переписке: гаражный кооператив за трамвайным кругом, бокс двадцать шесть, «буду до восьми». Доехал я за сорок минут и по дороге дожевал плюшку, чтобы не извиняться на голодный желудок, это никогда хорошо не выходит.
Бокс двадцать шесть я отыскал по распахнутым воротам и свету изнутри: на крюке висела лампа-переноска, роняя жёлтый круг на бетон. Под задранным капотом старенькой легковушки копался мужик лет пятидесяти, жилистый, в промасленной спецовке. Я постучал костяшками по железу ворот.