— Занят, — буркнул он, не разгибаясь.
— Я на минуту. Вы Сидоренко?
Он разогнулся и повернулся, вытирая руки ветошью, и по мере того, как свет переноски дотягивался до моего лица, его собственное каменело слоями: узнавание, потом злость, потом усталая, старая злость, которая хуже свежей.
— Ты, — процедил он. — Явился. Ну?
— Восемь тысяч. — Я протянул конверт. — Ваши.
Он конверт не взял. Он смотрел на него, как на гранату с выдернутой чекой, и желваки у него ходили.
— Чего? Какой ещё?..
— Долг. Я вам должен был восемь, срок вышел полтора месяца назад. Здесь всё. — Конверт висел в воздухе между нами, и я добавил, коротко, потому что длинно тут было бы враньё: — Извините, что заставил ждать. Некрасиво вышло.
Сидоренко взял конверт двумя пальцами, заглянул, большим пальцем прошёлся по срезу купюр. Пересчитал, не стесняясь, дважды. Поднял на меня глаза, и злость в них уже не держалась, ей стало не за что цепляться. На освободившееся место медленно вползало недоумение.
— Ты ж… — Он поискал слово, повертел его и выдал: — Ты ж скользкий был, как мыло в бане. Я ж думал, всё, плакали деньги. Зинке своей так и сказал: считай, спалили.
— Был, — согласился я. — Больше не буду.
Он хмыкнул, недоверчиво, но конверт убрал во внутренний карман спецовки, а это в переговорах жест окончательный, как подпись.
— Ну… бывай тогда, что ли. — И уже мне в спину, когда я развернулся: — Слышь! А чего это ты?.. Ну… того. Исправился?
— Табуреткой прилетело, — ответил я честно через плечо. — Помогло.
Обратно я шёл пешком до самого трамвая и не спешил. Вечер стоял тёплый, у гаражей пахло полынью и разогретым за день железом, где-то за боксами переругивались двое насчёт карбюратора, беззлобно, для удовольствия. Внутри у меня было ровно и хорошо. Имя этому чувству я подобрал не сразу, потому что оказалось оно старое, редкое: закрытый тыл. Один долг из трёх погашен, руками, честно, в глаза человеку. Минус восемь. Остались Козловы с их пятью и Андреева с двенадцатью, и это уже терпимо, обычный план работ. С планом работ я жить умею, я с ним, собственно, обе жизни и прожил.
Телефон зазвонил на подходе к трамвайной остановке.
Номер был подписан ещё аферистом, коротко и странно: «Козлов». Я секунду смотрел на экран. Лёгок на помине, дед… Пирожки у него, что ли, опять? Зинаида Петровна грозилась курником…
Я принял вызов.
— Савелий. — Дед заговорил тяжело, и никаким курником там даже близко не пахло. Так говорят люди, которые полдня решались набрать номер. — Завтра сам зайду. Поговорить надо.
— А что…
— Не по телефону, — отрезал он. И, помолчав, добавил тише, и я сбавил шаг: — Про тебя разговор. Про то, что с тобой тогда… случилось.
И положил трубку.
Глава 7
Телефон дёрнул меня из полудрёмы одним коротким звонком, будто трубке не терпелось выложить главное и сбежать. Я нашарил её, приложил к уху. Оттуда, вместо «здравствуй», прилетело:
— Выходи. Стою внизу. С вещами.
Голос деда Козлова я узнал со второго слова, а вот про вещи уточнить не успел, потому что он бросил трубку с той же скоростью, что и вчера. Похоже, у человека была твёрдая жизненная позиция: телефон существует, чтобы сообщать факты, а разговоры разговаривать положено лицом к лицу. Уважаю. У нас так связные работали, только у тех ещё голуби были.
Я сунул ноги в кроссовки, покосился на кроватный гарнизон: рыжий спал в ногах, чёрный в белых носочках оккупировал стул, серый с подоконника проводил меня взглядом дежурного, отмечающего убытие личного состава, и потопал вниз. По дороге прикидывал варианты. Дед с табуреткой, «дело есть», явился лично через полгорода. Либо бабке стало хуже, и тогда плохо, либо… либо второго варианта у меня не находилось, и от этого под ложечкой посасывало. Лечил я её на бегу, в первый свой день, на ощупь и в чужом теле. Если там что-то поехало, исправлю, конечно, но неприятно…
Дед обнаружился у крыльца. Стоял он основательно, как памятник эпохе, в пиджаке поверх свитера, несмотря на тёплое утро, и с двух сторон от него на ступеньке размещался груз: пузатая авоська, из которой выпирали промасленные бумажные свёртки, и объёмистый пакет, из которого торчал угол чего-то клетчатого. Я первым делом прогнал по нему диагностику, дурная привычка, зато успокаивающая: давление повышено, но для его лет терпимо, колени изношены, в правом плече старое воспаление от работы руками. Ничего нового, ничего острого. Уже легче.