— Доброе утро, — поздоровался я. — Как жена?
Дед зыркнул на меня из-под бровей. Брови у него были выдающиеся, ими можно было подметать плац.
— Плясала вчера, — сообщил он таким тоном, каким докладывают о прорыве канализации. — Под телевизор. Двадцать лет от табуретки до окна за полчаса ходила, за стенку держалась. А вчера — плясала. Соседка зашла, так они вдвоём… это… — он пошевелил пальцами в воздухе, подбирая слово, — в общем, вдвоём.
Внутри у меня отпустило, тихо и сразу. Значит, держится… Значит, суставы, которые я тогда собирал по наитию, торопясь и молясь всем богам сразу, встали как надо и стоят. Двадцать лет она ходила от табуретки до окна. Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Убирать улыбку не стал.
— Это хорошо, — согласился я. — Пусть пляшет. Только пусть первое время не с приседаниями, колени ей я укрепил, но им нужно время нарастить своё.
— Скажу, — дед покряхтел, потоптался и выдал главное, глядя куда-то мне за плечо: — Заявление я забрал. Ещё на той неделе ходил, участковый мне тогда мораль читал, мол, в сказки верю. Тьфу. Сказки. Я эту женщину сорок восемь лет знаю, я её походку со спины на слух отличаю. Какие сказки!
Он полез во внутренний карман пиджака, добыл сложенный вчетверо листок и сунул мне. Я развернул. Написано было от руки, крупно и с нажимом: «Я, Андреева В. С., получила от Козлова Н. П. двенадцать тысяч рублей в счёт долга Денисова С. И. Претензий не имею». Подпись, число, всё честь по чести.
Перечитав бумажку дважды, я вскинул глаза на деда. Двенадцать тысяч… Самый тяжёлый кусок из наследства афериста, который я планировал закрывать неделями, лежал у меня в руках погашенным, с подписью и без претензий.
— Зачем? — спросил я просто.
— Бабка сказала, — дед произнёс это как ссылку на устав. — Мы, говорит, должны. За то, что хожу. Пять тыщ наших забудь, а Андреевой отдай, она женщина скандальная, затаскает парня. Я говорю — да он жулик, шар у него стеклянный, свечки. А она мне… — дед скрипнул зубами, явно цитируя по памяти дословно: — «Жулик мне ноги вернул, а ты сорок лет обещаешь полку прибить». И всё. Спорить бесполезно, я и не спорил. Себе дороже.
Я стоял с распиской в руке и быстро раскладывал в голове бухгалтерию. Козловы закрыты лечением. Андреева закрыта дедовыми деньгами. Заявления забраны. Одно касание в первый день, полторы минуты работы с чужими суставами, и оно только что погасило два долга разом. Лечение как инвестиция, с доходностью, которая не снилась ни одному меняле обоих моих миров. Запомним.
— Я вам верну, — пообещал я. — Двенадцать тысяч. Не сразу, но верну.
— Ты мне поговори ещё, — дед насупился так, что брови сошлись в одну линию обороны. — Жене возвращай. Здоровьем. Чтоб плясала. — Он помолчал и добавил с застарелой досадой: — Табуреткой надо было раньше… Гляди какой шустрый вырос, деньги, расписки… Я ж думал, всё, убил дурака…
— Крепкая была табуретка, — отозвался я с уважением. — До сих пор помню.
— Новую купил, — буркнул дед. — Та сломалась.
Об кого сломалась, мы оба уточнять не стали, тема была деликатная. У него в кармане зажужжало, дед вытащил кнопочный телефон, глянул на экран и приложил к уху с обречённостью человека, который заранее знает, что разговор будет длиннее, чем ему хочется.
— Да, Зин. Стою. Отдаю уже, — из трубки энергично затараторили, дед страдальчески завёл глаза к небу. — Да помню я про плед! Вот он, в пакете… Да не мял я его!.. — трубка прибавила громкости, так что до меня долетело чёткое, командирское: «Молчи и плати, если чего попросит!» Дед заскрежетал зубами почти вслух. — Всё. Всё, сказал. Целую. — И убрал телефон с лицом человека, вышедшего из-под артобстрела.
После чего перевалил ко мне авоську и пакет, по-прежнему глядя мимо.
— Это, значит… пирожки. С капустой и с яйцом. Варенье ещё, смородина, сама варила. И плед вот, — он выговорил это слово с отвращением, как чужеземное. — Сказала: в общаге холодно, парень худой, заболеет — она огорчится. А когда она огорчается, Савелий, — тут он впервые посмотрел мне прямо в глаза, и во взгляде была вся глубина сорока восьми лет совместной жизни, — огорчаются все.
— Передайте спасибо, — я принял груз. Авоська оттянула руку основательно: пирожков там было на отделение солдат. — И скажите, что я не худой. Я в процессе роста.
Дед хмыкнул, оглядел меня с головы до ног, как жердь, которую собираются пустить на черенок, и оставил своё мнение при себе. Развернулся, сделал два шага, остановился. Постоял. Обернулся вполоборота.
— Если опять чего… — он пожевал губами. — Ну, заявление там, или прижмут… Заходи. Без табуретки приму.